Стоял однажды у обрыва Сентиментальный человек. Лил сильный дождь без перерыва, Хлестал кнутами горных рек.

Метало небо копья молний Из чёрных туч в скалистый брег, И рушились морские волны, Как будто море Бог отверг.

Но был отверженным и странник — Он под дождём стоял один. И неба горькому рыданью Созвучны были стоны льдин.

Молчал он долгие минуты, До крови стиснув кулаки. Истерзанного сердца путы Всю душу жгли, и жгли, и жгли...

Но вот в кромешное мгновенье, Когдя иссяк остаток сил; Грозы и вихря столкновенье Когда стук сердца заглушил,

В тот миг несчастный человек Вдохнул ненастный свежий воздух И, слёз удерживая бег, Затряс могучим криком звёзды:

«За что боролся я, за что?! В чём состоит моя вина? Ужели жизнь моя — ничто?» В ответ — всего лишь тишина.

«Не смей молчать, не смей! Не смей! — Затрясся в судорожном кличе. — Не хочешь отвечать — убей: Прими же хоть одно обличье!

Вчера я отпевал ребёнка, Которого избила мать... Заснул в кровавых он пелёнках, Чтоб взрослым никогда не стать.

Молчишь? Хоть слово мне скажи! За чьи грехи страдают дети?! Как мне всё это пережить? Как зло изжить на белом свете?

Читал я проповедь одну — Игольное там было ушко, — В тот вечер, отходя ко сну, Я вспомнил про одну пастушку:

Она была бедней Христа, Но жизнью очень дорожила! Юна, красива и проста. Кому-то голову вскружила

И против воли зачала Дитя ублюдка, проходимца... Работать больше не могла; Её прогнали из станицы.

Пошла пастушка в монастырь. Под сердцем сберегая ношу, Пешком прошла десятки миль — До мяса растерзала кожу!

Пришла к обители святой За помощью, едва жива... Как думаешь, итог какой? Монахи, спесью изойдя,

В дорогу дали ей воды И хлеба чёрствого краюшку. Должно быть, чтили там посты И притчу об игольном ушке!

Пастушка найдена была Спустя три дня в канаве грязной — Душой невинна и чиста... Она и при смерти прекрасней

Была монахов-изуверов! Теперь с дитём своим в раю... Клянусь, простила лицемеров — Но я их больше не прощу.

Одни в излишестве живут — Другие впроглодь умирают. Так мог устроить только шут: Смеётся он — мы выживаем!

Недавно наблюдал одну Гнилую, мерзкую картину: Толпа несла предать огню Священную чужую книгу.

Что показать хотели черти? Что избраны они? Когда?! Других учений жаждут смерти, Покуда в сердце пустота...

Зачем людей шлют на войну?! Бросают в землю горсть пшена. Чужая ферма на кону! Зачем?» В ответ — лишь тишина.

«Какого чёрта нам слова Дороже собственного брата?! Когда уйдёт из душ война? Молчишь?! Молчание Пилата.

Зачем сожрал хозяин пса, Любвеобильную дворнягу?! Я исповедал подлеца — Сказал мне: “Гневен я попьяне...”

Зачем боятся чужака? Зачем всех видят свысока? Зачем жизнь смысла лишена?!» И снова — только тишина.

«Мы родились однажды все — И так же скоро все умрём! Ну почему мы как во сне: Бесцельно по миру бредём?!

Так одиноки, но прекрасны... Зачем? Зачем?!» — спросил несчастный. Но тишина вокруг нетленна. Вдруг странник рухнул на колени.

Заплакал горькими слезами И разрешился со словами: «Я так любил свою жену! Я в ней любил весь мир, всю тьму!

С женой любил я прокажённых, Убийц, насильников, лишённых Любви и ласки на земле! Любил весь свет в одном лице.

За что лишил меня всего? Зачем забрал ты лишь её? Ответь же! — закричал до срыва. — Лететь иначе мне с обрыва!»

Дождь лил. И молнии хлестали. И волны выли и стонали. И море билось о скалу, Как в заключительном балу.

И мир земной перевернулся — И сам в себе тот миг замкнулся: Гроза зловеще притаилась, И Тишина вдруг воплотилась!

Стоял всё так же у обрыва Сентиментальный человек — Но дождь не лил без перерыва, И волны прекратили бег.

Притих и странник на коленях — Пред ним стояла Тишина: Раз в миллионы поколений К кому-то сходит в мир Она.

И Тишина уста отверзла, Пространства сферу расколов, Чтоб обратить словесный жезл К тому, кто слушать был готов.

«Ты мир любить лишь с ней мог, да? — Спросила странника она. — А если я и