На фоне того, как родной МГУ отмечает юбилей с портретом Сталина, в этом сезоне меня больше всего заботит не тема осознанности, а тема свободы. Эти "философские" вопросы пролегают нервными окончаниями в конкретной жизни и на реальной шкуре. Так что и свобода — разговор не отвлечённый, а предельно практический.

Вся подлинная внутренняя работа, будь то психоанализ, другая терапия или практика осознанности, — это освобождающий процесс, который ведёт человека к большей степени свободы. Привнося свет сознания в автоматические привычки или в воспроизводимое в себе мышление группы, мы неожиданно оказываемся на территории свободы — свободы от слепого, обусловленного и, в этом смысле, принуждённого повторения. Эта территория, возможно, никогда в истории не была доступна нашим предкам.

Поэтому свобода тесно переплетена с развитием сознательности, с психологическим взрослением, и наоборот.

Моё исследование поистине интегрально — не только изнутри наружу, но и снаружи внутрь. Просуществовав 5 лет в центральных российских иерархиях и гораздо больше в клановых структурах, я достаточно хорошо прочувствовал эту культуру, ментальность и логику жизни. Они не являются Россией, и я сам буду бороться, чтобы никто никогда не ставил здесь знак равенства. Но всё-таки они сильно определяют запах в воздухе.

Не стремясь задеть чьё-либо самолюбие, особенно в и без того больном месте, я уехал из России именно по причине ограничений этой культуры и недостатка реализованной свободы, проявляющейся в деталях, которые не так уж мелки: от портретов создателей тоталитаризма и репрессий на стенах ведущего университета до множества других симптомов. Война — не причина, а лишь следствие этого мышления, которое, увы, всё ещё во многом определяет наше общество.

Изучая, как устроены такие системы власти и ментальности, где свободу дают, а где забирают в совершенно разных странах, я всё больше вижу, что для меня это крайне важные вопросы. Ведь с внутренней практикой и конкретной внешней борьбой во мне стало меньше толерантности к злоупотреблению властью. И в этой связи я всё больше хочу жить в тех местах, которые способны обеспечить отдельному человеку, вне зависимости от его статуса, наивысший уровень свободы. Это требует зрелости как на уровне общественного сознания, так и в институтах, работающих на эту цель. Где эти точки на карте — большой вопрос, который пока оставлю открытым.

В своём исследовании я неизбежно сталкиваюсь с ограничением: по-настоящему говорить о свободе можно только с по-настоящему свободными людьми. Остальные могут научить тебя подчиняться, называя это адаптацией. И, иногда, например, считая это подлинной терапией!

Настоящая внутренняя работа не просто смягчает боль и помогает человеку адаптироваться к насилию, а ведёт его к радикальной свободе быть человеком. Многие психологические методы и школы вместо этого способствуют нормализации системы насилия, лишь облегчая его симптомы. Подробнее об этом можно почитать тут.

Но помимо различных систем подчинения и контроля человеческая история и мысль полны примеров отказа от подчинения и достижений в провозглашении свободы.

Вопрос сейчас больше, чем я и мне нужна помощь. В поисках исторических примеров иролевых моделей обращаюсь к книгам. Например, Искусство быть неподвластным: анархическая история горной Юго-Восточной Азии Джеймса Скотта. О горных обществах ЮВА, например Каренах, в чьих деревнях я как-то жил. Они сложили жизнь так, чтобы не попадать под власть государств, сохраняя автономный и свободный образ жизни.

За пару дней залетела несвойственная мне эзотерика с её сказочной и метафоричной формой — Четыре соглашения. Тольтекская книга мудрости Дона Мигеля Руиса, в которой заключена мудрость мексиканских духовных искателей.

И, конечно же, Бегство от свободы Эриха Фромма, анализирующего не только манящие характеристики свободы, но и то бремя, с которым она нам дается.

Далее: — Анатомия государства Мюррея Ротбарда, — Сказать жизни «Да» Виктора Франкла, — Уолден Генри Дэвида Торо, — Общество спектакля Ги Дебора.

А вы что посоветуете? Если будут лайки, раскрою тему детальнее.