«Стон Зарницын и философия лапши»
Магаданский ветер выл за окном, царапая стекло льдистыми когтями, но Стон даже не вздрогнул. Его ладони плавно рассекали воздух — то ли жест из Хап Ки До, то ли попытка поймать невидимую нить спокойствия, о которой писал Уилсон. «Намерение — это как бульон для фунчозы», — любил повторять он, помешивая вока на плите. Прозрачные рисовые нити танцевали в кипятке, словно повторяя движения его утренней тренировки.
Кот Мишель, пушистый комок сарказма в облике сибирского кота, наблюдал за процессом с холодильника. — Ты сегодня опять медитировал на «Космический триггер»? — будто спрашивал его взгляд. — Нет, — флегматично ответил Стон, хотя кот не мяукнул. — Сегодня я медитировал на твою привычку спать в раковине.
Работа самозанятого мастера одностраничников начиналась после обеда. На экране компьютера рождался сайт для магазинчика якутских оберегов — минималистичный, как снежная равнина. Между кодом и чашкой брусничного морса (согревающего, как воспоминание о лете) Стон ловил себя на мысли, что Уилсон был бы им доволен: «Каждый пиксель — иллюзия, но клиент всегда прав, даже в Матрице».
К вечеру, когда солнце кралось за горизонт, будто стесняясь холода, Стон закручивал газ. В тишине, нарушаемой только мурчанием Мишеля, он размышлял: жизнь — это одностраничник. Всего три секции — рождение, путь, смерть. Но какую фунчозу подать на ужин?
...А ветер за окном, кажется, наконец услышал его намерение — и стих.
