Зерд, 54-летний археолог с обветренными руками и взглядом, будто выточенным из магаданского камня, копал землю на Колыме с каким-то священным упорством. Лопата вгрызалась в мерзлоту, а он, щурясь от ветра, шептал строки Мариенгофа: «Я — как ветер, что гонит листья по кочкам...» Имажинизм был его тайной страстью, убежищем от ледяной пустоты Магадана. Дома, в маленькой квартире с видом на сопки, он раскладывал находки — осколки костей, черепки древних сосудов — и читал вслух: «Взрезал ножом я горло заката...» А потом брал глюкофон, и под его мягкий, звенящий гул ручная белка Лиза, шустрая и любопытная, прыгала по столу, словно танцуя под ритм. Жена давно уехала в тёплые края, а Зерд остался — с Мариенгофом, севером, Лизой и мелодиями, что растворялись в холодном воздухе.