Культурные войны

Культурные войны идут не из-за феминитивов и не вокруг того, можно ли приставать к девушкам помладше. Сознательно или нет, они идут за власть. Тему, которая травматична для большинства из нас. Именно поэтому в этих интернет баталиях так много внимания, а также страха, боли и злост .

В русскоязычных интернетах в последний месяц как на фронте. Одни видят сексуализированное насилие, другие — нет. Одни хотят внимания к травме, другие уже ненавидят новую этику.

Всё это немного странно наблюдать в контексте, где, строго говоря, сексуальный скандал с участием селебрити не приводит ни к каким реальным последствиям. Да и не живут еще комментаторы и авторы статей в обществе, где в офисе средней IT-компании, не говоря уж о какой-то газовой, обсуждают вопросы гендерной идентичности или всерьез решают проблему токсичности. Говорить о “терроре новой этики” в странах, где в полицейском участке можно легко швабру получить — абсурдно и печально одновременно.

Наиболее показательна здесь, конечно, сцена, где команда расследователей и жертв насилия неделями объясняет, как они перепроверяли факты по тысяче раз, почему это насилие и почему "не сами виноваты". А обвиняемый просто игнорирует происходящее.

На рациональном уровне где-то здесь все и решается. Но всё равно — бои идут не на жизнь, а на смерть. Даже в терапевтическом сообществе люди так закидали друг друга тряпками, что, кажется, при очной встрече дело точно дошло бы до рукоприкладства.

Не было бы этой войны, если бы она существовала лишь на рациональном уровне. Но там больше эмоционального и травматичного. Болезненного, если хотите. Всё это задевает за живое — за ту точку, где начинается “я”, где проходит граница между "старым" и "новым", "нормальным" и “навязанным”.

Когда наша точка зрения, которую мы часто отождествляем с самим собой, покоится в мейнстриме — то есть примерно все вокруг думают примерно также как и мы, мы привилегированы и не склонны понимать тех, кто из этой нормы выпадает. Когда я жил в России, то не задумывался, что являюсь представителем титульной нации. Это была просто вода, в которой я плавал. И я почти не замечал реальности тех, кто был вокруг на стройке или в такси. Но когда оказался в Грузии, и мои соседи с громкой музыкой в 3 часа ночи развернули мою попытку их угомонить, назвав с порога путинистом, я внезапно прочувствовал большую перемену. Ощутил каково это: не иметь привычной власти. В реальности я просто столкнулся с обычным бременем моей новой социальной локации, которая раньше была в слепой зоне, я просто не имел подобного опыта. Из мейнстримной часть моей социальной локации резко превратилась в маргинализированную — а вместе с этим изменилось и количество власти, которым я смог распоряжаться.

То же происходит и с новой этикой. Кто-то из окружающих может вдруг оказаться в ситуации, когда то, что казалось “нормой” вдруг перестаёт ей быть. Даже если это такая норма, где родители могут бить детей, руководитель — орать, а мужчины — приставать. Под напором новой этики, такая "норма" пусть медленно, но вытесняется с позиции мейнстрима в позицию маргинальности. Это объективный процесс, на который в обществе есть запрос. Но он также и угроза. Не столько идеям, сколько чувству власти или даже реальной власти, которую люди имеют вместе с этими нормами.

Чтобы справиться со страхом как потери власти, так и болезненного пересмотра своей личной истории, в которой ты не круто тусовалась с мужчинами постарше, а тебя просто грязно юзали, проще атаковать сам объект, который его вызвал. Проще махать руками перед носом, чем менять представления о себе и мире. Проще отстаивать старое и бить посильнее новое, чем проживать утрату привилегированной позиции.

Продолжение в комментарии