«Сон, в котором Фромм заговорил на языке Севера»  Магадан. 8 мая 2025.  Снег валил густо, будто небо решило стереть город ластиком. Зерд Дмитриевич, потомок то ли эвенков, то ли декабристов (он сам забыл), кемарил в кожаном кресле, раскинув ноги на старинной печке-буржуйке. На животе у него лежал раскрытый томик Фромма — «Бегство от свободы». Последняя фраза перед сном: «Несвобода начинается с отказа от собственного страха» — теперь кружила в его сновидении, как ворон над помойкой.

Во сне снег был красным. Зерд шёл по берегу Охотского моря, а навстречу брели Пантелеймон Поликарпович (с прорубью вместо лица) и Крат Селенович (с медузой на ладони вместо языка).  — Ты чего не с нами? — спросил Крат, вытирая с губ иней из цитат Дерриды.  — Я… э… книгу читаю, — пробормотал Зерд, но вместо слов изо рта посыпались снежинки в форме причудливых орнаментов. Фромм же говорил: «Символы диктатур — это крики незаметных страхов».

Проснулся он от того, что буржуйка остыла. Снег за окном теперь был синим — ночь выкрасила его в цвет одиночества. Зерд потянулся к книге и обнаружил, что текст на страницах изменился. Вместо глав о тоталитаризме — инструкция:  — Возьми свой страх (рекомендуется размером с волчью ягоду).  Обваляй в золоте (подойдёт пыль с портрета деда).  Проколи иглой (см. «куриный бог» у Крата).  Съешь. Станешь неуязвим.

Он засмеялся — громко, по-медвежьи, — и от смеха треснуло стекло в окне. Холод ворвался в комнату, но Зерд уже не дрожал. Вышел на крыльцо босиком, как Зерус, и заорал в ночь:  — Эй, страхи! Я вас заказал на ужин!

Снег вдруг перестал падать. Где-то вдали, у проруби Пантелеймона, зазвенел колокольчик. А в кармане Зерда зашелестела страница Фромма, превратившаяся в рецепт пельменей с морошкой.

«Свобода — это когда ты сам решаешь, из чего лепить свою несвободу», — подумал он и пошёл варить чай. Снег снаружи теперь казался просто снегом. Почти.