Среднеполосый плацкарт. Пробираюсь в вагон ресторан, стараясь не замараться о ноги:

• Игра в ручной мяч, семь букв.
• Теннис наверное, не подходит?

Не подходит. Теннис — для чистеньких, в свежих носочках. Спорт белых воротничков, а мы тут все — из подворотни с короткой мечтой дотянуть до вечера. И даже буквы считать не надо. Оставляю без ответа, не отбираю наслаждение. Пусть помучаются.

Люди редко слушают то, что им говорят. Им не надо. Вдумываются — еще реже. Жуют пустоту звуками, не отвлекаясь от инерции важных дел, едят, спят, гадят. Вслушиваться — роскошь спокойных. Здесь таких не любят.

Когда видишь реальный мир без фильтров и начинаешь замечать детали, он по началу пугает. С непривычки от резкой потери розовости. И водяные, и бабайки, и всякое другое, обещанное в детстве — бродит неприкаянное, тычется усталыми рожами. Руку только протяни.

Зашла черная как сажа бабка. Негритянка, подумал. Мне такая в Сеуле крэг предлагала у церкви. Дреды-колтуны, просмоленные вещи, запах нищеты. Похожа на ту самую Алтайскую принцессу, выкопанную из торфа и брошенную умирать под Данилов. Но откуда под Даниловом негритянка? Разглядел черные пальцы, все понял, писал про них тут.

Ушел в ресторан. Люблю в поездах рестораны, там столкновения эпох и миров, там театр и крах. Мир неудачников и уставших богачей средней руки. И свежие сплетни. Пьют, врут, вспоминают. Такой хаб-исповедальня. Незаметно исчезают. Ни разу не видел, чтобы кто-то уходил, всегда обнаруживаю сразу пустые столы.

Вернулся в полночь. Бабка уже на верхней боковушке. Как забралась — неизвестно. Может гравитацию отключали, пока меня не было. Жует сухари, смотрит на меня, в полумраке, не отрываясь.

Через полчаса спрашивает: а это какой поезд, знаешь? Куда едет, знаешь? Знаю, говорю. А про себя думаю, в ад, бабка, весь этот железный червяк ползет в ад. Улыбается: ну-ну.

Поезд — вообще штука уникальная. Такой срез времени. Пункция общества.

Ложаться люди по ящичкам, как в морге, смиренно принимают свое перемещение. Они сейчас груз. Все хочу бирки развесить на торчащие пальцы: такой-то такой-то, жил-был-стих. Вот и вся история.

Но, боюсь, не поймут и действительно стихнут. Слишком поэтично для плацкарта.

Потому хожу рассматриваю, кто какие «посылки» шлет. Кто отправитель, кто получатель — они и с теми, и с другими по очереди созваниваются, чтобы трэк отслеживался. Я внимательно слушаю. Я смотрю. Сопоставляю лица и разговоры, содержимое с содержащим. Разгадываю. Куда они все едут?

Вертикальные, юг/север, поезда — помоложе и посемейней. Еще наивные. Горизонтальные — всегда грустные, обреченные, каждый третий — на похороны. Вот женщина с книжкой «духовная аптечка». Три страницы — звонок отправителю — три страницы — звонок получателю — три страницы — полчаса сна. Так по кругу.

Плацкарт — это метафора русской печи.

Заползают на неё, едут и причетают. Плачут то о том, что будущее никак не наступит, то о том, что прошлое никак не отпустит. Зимуют, пока за окном мелькает провинция. Родная моя. Кто ж знал, что так будет.

Игра в ручной мяч, 7 букв. Пла-не-…