Ловите каплю Колымского света, вышитую на холсте будней. Без героизма. Только человек и земля:

Название: Двадцатое Июня. Никифоров.

Магадан. 20 июня 2025 года. Белая ночь только притаилась за сопками, отливая перламутром. Час не то утра, не то вечера. В сквере у ДК «Горняк» Иван Никифоров, работник Комбината Зелёного Хозяйства, тыкал тяпкой в землю. Точнее, выковыривал упрямый пырей, лезущий сквозь щебень к корням чахлого шиповника.

Он был немолод. Лет под пятьдесят. Спина – не прямая, но и не согбенная. Просто привыкшая к наклону. Руки в стёганых перчатках (левый большой палец торчал наружу – порвался) знали каждый сучок, каждый камень в этом сквере. Лицо – потрескавшееся от ветра и морозов, как старая лиственница, с сетью морщин у глаз – не от смеха, а от привычки щуриться на солнце, на снег, на пыльную землю.

Болел за дело. Не громко. Не митингами. А вот так: ненавидел этот пырей. Знал, что шиповник борется за жизнь. Что каждая выжившая маргаритка на этом скудном клочке земли – победа. Его победа. Победа над вечной мерзлотой, что злорадно подпирала снизу, а также победа над солевыми ветрами с Охотского моря, выжигающими листву, над равнодушием прохожих, топчущих газоны.

Думал о прекрасном. Пока тяпка скребла по камню. Видел не сорняк, а будущее: вот здесь – ковер из синих незабудок (пакет семян купил на свою скромную зарплату, начальству не докладывал). Там – куст спиреи, который к июлю взорвется белой пеной. А этот кривой тополь… Его не спилить. Надо подвязать, подлечить. Он – воин. Пережил три зимы с ледяным дождем.

Стремился к возвышенному. Томик Пушкина, растрепанный, в кармане телогрейки. Во время перекура (скрутка дешёвой «Примы») открывал на случайной странице. Читал шепотом, губами, обветренными, как кора: «...Пока свободою горим, пока сердца для чести живы...» Слова падали на Колымскую землю, смешивались с пылью. Казались невероятными. Но необходимыми. Как вода для этих цветов. Возвышенное питало корни его терпения.

Бытовое:  *   Рюкзак: Заплатанный, везде, где можно, цвета выцветшего хаки. В нём: термос с чаем (густым, как смола), кулёк с сушками (вчерашними, чуть мягкими), запасные перчатки, маленькая аптечка (пластырь, валидол – спина иногда пошаливает), тот самый Пушкин.  *   Сапоги: Резиновые, тяжелые. Подбитые войлоком внутри – утро ещё холодное. Правая подошва чуть отходила – хлюпало при ходьбе по лужам от полива.  *   Инструмент: Тяпка – старая, рукоять отполирована руками до гладкости. Секатор в чехле на поясе. Совочек для мусора – самодельный, из консервной банки.  *   Запахи: Свежевскопанной земли (редкий, драгоценный), бензина от газонокосилки (работала где-то за углом), дешевого табака, собственного пота.

Мимо прошла женщина с коляской. Ребёнок капризничал. Она отвлеклась, коляска съехала колесом на только что прополотую полоску у дорожки. Мягкая земля подалась. — Эй! – крякнул Никифоров, поднимаясь. Не зло. С укором. – Тут же… цветы будут. Женщина смущенно дернула коляску назад, пробормотала: «Извините». Не глядя. Ушла. Он вздохнул. Не стал ругаться. Присел на корточки, разгладил ладонью вмятину от колеса. Аккуратно, как врач бинтует рану. Подсыпал щепотку земли из запаса в рюкзаке. «Выживут», – подумал. «Обязательно выживут».

Дюжит.  Он не спасал мир. Не добывал золото. Не писал законов. Он вышивал город. Стежок за стежком:  *   Прополотая грядка – стежок.  *   Подвязанный куст – стежок.  *   Политая клумба – стежок.  Его Россия – не в кремлевских стенах. Она здесь. В этой упрямой зелени, пробивающейся сквозь камень и холод. В чистоте сквера, где вечером сядут старушки. В воздухе, чуть менее пыльном из-за его тополей.

Финал рабочего дня:  Инспектор с Комбината, молодой, в чистых ботинках, пробежал мимо:  — Никифоров! Сквер у мэрии завтра к проверке готовь! Все листья сгрести! Клумбы подкрасить!  — Подкрасить? – переспросил Иван хрипло. – Там же цветы…  — Не выпендривайся! Чтоб на фото красиво! – И молодой человек скрылся за углом.