Hold on a coal field
Недавно перечитывал «Над пропастью во ржи» и вдруг почувствовал к Колфилду не иронию или раздражение, а сочувствие. Я не видел в нём героя. Зато видел подростка, который не справляется с миром и начинает врать, чтобы хоть как-то выдержать происходящее.
Он врёт не ради манипуляции, а ради выживания. Его ложь — способ склеить что-то своё, более выносимое, из осколков повседневности. Вызвал проститутку — и просто поговорил. Хотел выпить — и забыл зачем. Болтает, пугается, цепляется — всё как будто понарошку, но в то же время всерьёз.
Раньше в этом видели угрозу. Колфилда запрещали, боялись, связывали с насилием и безумием. После убийства Джона Леннона, когда Чепмен читал Сэлинджера прямо на месте преступления, Холден стал почти меткой — «в нём что-то не так». А сегодня его читают как тёплую, местами наивную историю. То, что раньше казалось бунтом, стало нормой. Мы научились переваривать такое поведение, называть его и обрабатывать. Оно больше не ломает.
Сам Сэлинджер написал рассказ, который потом переработал и включил в книгу «Над пропастью во ржи». Рассказ назывался «Лёгкий бунт на Мэдисон-авеню» — и, может быть, это самое точное определение всей книги. Лёгкий не значит несерьёзный. Лёгкий значит без лозунгов и революции. Но по-настоящему.
Есть ещё красивая теория, что имя Холдена Колфилда происходит от фразы hold on a coal field — «держаться на выжженном (угольном) поле». Как будто он не идёт вперёд, не наступает, а просто держится. За что угодно. Чтобы не сдаться.
Он не предлагает решений, не ведёт за собой. Он просто отказывается участвовать. Не потому, что сильный, а потому, что иначе нельзя. Это не жест. Это состояние.
А мы сегодня умеем бунтовать оформленно: в карьере, в сторисах, в эстетике. У нас есть язык, формат, защитная обложка. Колфилд бы в этом утонул. Его бунт слишком неловкий, слишком настоящий.
Так что вопрос: можете ли вы сегодня ассоциировать себя с таким героем — неэффективным, запутавшимся, лживым, но до конца настоящим? Хотели бы подражать ему хотя бы временно, когда всё внутри сопротивляется, но снаружи ты выглядишь просто странным?
Ведь если то, что пугало в 50-х, сегодня кажется трогательной меланхолией, значит, бунт тоже взрослеет. Или черствеет. И тогда интересно: мы правда стали свободнее или просто научились смотреть на чужое несогласие без страха?
