Вам никогда не удаляли ноготь на ноге? Это вам не в салоне красоты педикюр делать. Это в районной поликлинике, в кабинете, пахнущем старым йодом и свежим отчаянием, тебя посещают мысли о бренности бытия. Вчера мне провели этот скромный обряд. И сегодня я, как человек, который застал ещё перестройку и помнит, что такое приличная зарплата, ковылял по жизни с ногой, забинтованной так, словно ей перевязывали пулю под Сталинградом.

Мне пятьдесят. Весь седой, как лунь. Вид, в общем-то, солидный, располагающий к тому, чтобы уступить тебе место или помочь донести сумку. Ан нет. Моя сумка сегодня — это я сам.

И вот кульминация дня. Метро. Поезд, набитый под завязку людьми, у которых на лицах написано «Хочу домой» и «Ненавижу всех вас». И — о, счастье! — прямо напротив меня, в вагоне, как мираж в пустыне, возникает одно-единственное свободное место. Не просто место, а целый оазис для моей многострадальной конечности.

Двери открываются. Я не иду, я совершаю свой маленький подвиг. Я оттопыриваю больную ногу, как собака лапу, и двигаюсь к заветной цели, издавая при этом едва слышный стон, который мог бы тронуть сердце даже у вмурованного в бетон памятника. Со стороны это, наверное, выглядело как очень медленный и неудачный забег Терминатора на исходных батарейках.

Я уже почти почувствовал прохладу пластикового сиденья кожей своей измученной души, как вдруг...

Из той же толпы, словно атомная подлодка из глубин, выныривает Она. Дама моих лет. Седые волосы уложены изящной волной, взгляд исподлобья, в котором читается непоколебимая уверенность в том, что весь мир ей должен. И главное — должен именно сейчас.

Наши глаза встречаются. В моём — мольба, боль, немой вопрос «Вы же видите?». В её — холодная сталь решимости. И в этот миг я понял: я проиграл ещё до начала этой битвы.

Она не просто опередила меня. Нет. Она совершила многоходовочку. Ловким движением бедра, отточенным, я уверен, в бесчисленных битвах у прилавков с распродажами, она блокирует мой путь. Её сумка (непомерных размеров, на колёсиках, одно из которых подвывает) наносит контрольный удар по моей больной ноге. Мир уплывает в багровую пелену боли.

И пока я замираю, пытаясь не расплакаться как мальчишка, она изрекает свой вердикт, брошенный через плечо, уже на полпути к завоеванному трону:

— Дайте сесть, я устала!

В этом «я устала» была вся философия её поколения. Вся её жизнь, вся борьба за место под солнцем и в переполненном вагоне. Она УСТАЛА. А я? Я просто инвалид на один день с окровавленным пальцем. Моя усталость, мой седой возраст и моя боль — это так, мелочи жизни.

Она усаживается, устраивается с видом королевы, только что усмирившей восстание. И начинает смотреть в окно с таким выражением лица, будто только что совершила акт великого милосердия, позволив мне постоять рядом и посмотреть на её победный профиль.

И я стоял над ней, этот седой, пятидесятилетний динозавр, и чувствовал, как где-то там, в глубине души, тихо умирает последняя вера в солидарность людей одного, казалось бы, поколения. Мы же должны были как-то иначе, правда? Мы застали одни и те же очереди, одни и те же ценности. Но нет. Война за место в метро стирает все возрастные границы.

Женщины. Ровесницы. Да что с вами? Вам в детстве не читали сказку про Русалочку, которой было больно наступать на ноги, но она всё равно шла навстречу принцу? Вы думаете, ваш боевой клич «Я устала!» дает вам карт-бланш на всё? Да мы все устали! Я, например, устал от того, что мне вчера резали палец, а сегодня отпихнула дама, которая выглядит так, будто может отжать у меня штангу в тренажерном зале.

В общем, я доехал. И теперь у меня две травмы: на ноге и на сердце. Спасибо, родная, за урок. В следующий раз буду брать с собой костыль. Не для того, чтобы ходить. А для того, чтобы расчищать им путь к справедливости.