На этот раз не смешное. Я расскажу , что такое СТРАШНО, лично для меня. Я узнала, что такое страх. Не тот, что щекочет нервы в кино или замирает в груди перед дверью начальника. Нет. Это понятие стало понятным там, где пахло смертью и антисептиком — в реанимации, где лежала наша младшая дочь, наша кроха. Страх — это когда ты понимаешь, что жизнь твоего ребенка больше не принадлежит тебе. Она висит на тонких трубках и мигающих проводах, а ты — всего лишь статист, который может сидеть, ждать и молиться, чтобы эти глаза открылись. После операции нас перевели в отделение реанимации и интенсивной терапии. ОРИТ. Кроме нас, там было еще человек пять детей. И сразу, как ножом по сердцу, — мальчик лет шести, пристегнутый ремнями к большой больничной кровати. «Чтобы,если очнется, не упал», — равнодушно бросила медсестра. В тот миг мы с мужем без слов решили:мы никуда не уйдем. Будем здесь, до самого перевода в палату. Как же мы оказались правы. Наступила ночь. Медсестры, суетливые и деловитые днем, куда-то испарились. На посту никого. Возникла звенящая, давящая тишина, которую резал только ровный писк аппаратуры. Мы по очереди сбегали в туалет в нашем корпусе — все двери санузлов в ОРИТ персонал наглухо закрыл. Мы словно оказались в западне. И тут тишину разорвал плач. Первой поднялась девочка Рита,шесть месяцев. Она встала в своей кроватке, шатаясь, с затуманенным от наркоза взглядом. Мы еле поймали ее, чтобы она не упала. За ней заплакал трехлетний мальчик, он пытался ползти, путаясь в капельницах. Все дети хотели пить. Их губы были сухими и потрескавшимися от дыхательных трубок. Мы искали воду — нигде. Бутылочки с молоком для малышей стояли на подоконнике, и смесь внутри уже скисла. Я вышла в коридор в тщетной надежде найти кого-то. Из соседнего блока, где стояли кювезы с новорожденными, вышла медсестра, давящаяся кашлем. —Все отдыхают, — хрипло сказала она. — А я болею, тут холодно. И захлопнула за собой дверь. Муж, не говоря ни слова, ушел в нашу палату и принес бутылки с детской водой. Мы стали поить детей, по капле смачивая их пересохшие губы. В этой жуткой, сюрреалистичной тишине мы с мужем стали ночными няньками для чужих, брошенных системой детей. И тут раздался звук, от которого кровь стынет в жилах. Дикий, хриплый, животный. Тот самый привязанный мальчик начал биться в судорогах. Трубки выскочили изо рта. Я вылетела в коридор и закричала.Закричала так, как не кричала никогда в жизни, отчаянно и безумно. Открылась дверь служебной комнаты. Оттуда, в одних трусах, с мутными глазами и перегаром, вышел начальник реанимации. На часах было пять утра. В этот самый момент проснулась наша дочь. Муж промокнул ее личико водой, дал ей попить и осторожно взял на руки. Так и простоял два часа, качая ее, а я бегала от кровати к кровати, успокаивая чужих плачущих детей. Пришла утренняя смена — те, кто должен был дежурить ночью. Они попытались нас выгнать, сыпля угрозами о «нарушении режима». Мы стояли насмерть: «Мы выйдем отсюда только вместе с нашей дочерью, когда ее переведут в палату». Хорошо,что все это было записано на видео. Потом были разбирательства, скандал, отчеты. Слава Богу, со всеми детьми в итоге все было хорошо. Мы показали записи родителям тех малышей. Они плакали. Их заверяли, что все под контролем и их присутствие не нужно. Мое материнское чутье кричало обратное. Теперь я знаю, что такое страх. Это беспомощность и предательство в самом уязвимом моменте жизни. Но я знаю и кое-что другое. Я знаю, что могу гораздо больше, чем думала. Что во тьме самой страшной ночи можно найти силы, чтобы не просто выжить, а стать светом и опорой для тех, кто слабее. Даже если это чужой ребенок, привязанный к кровати в звенящей тишине заброшенной реанимации.