‎Почему капиталисты любят говорить о свободе для каждого и демократии? Ответ на этот вопрос я услышал в одной притче. Автора заранее прошу меня извинить, за неточность пересказа, так как источник ч уже не помню, а читал сию притчу достаточно давно. Часть1. ‎‎Было это в знойные времена Древнего Египта, когда пирамиды вставали в небо, впиваясь своими вершинами в самое божественное чело Ра. Фараон Аменхотеп, чья власть простиралась от истоков Нила до его устья, был мудр не по годам. Но однажды его слух достигла тревожная весть: в сердцах рабов, сгибающих спины под тяжестью камней, зреет семя бунта. Шепотки о заговорах витали в пыльном воздухе, словно надоедливые мухи. То тут то сам возникали стихийные бунты, группы рабов убивали надсмотрщиков и отказывались выполнять каторжные работы.  ‎Царственные советники предлагали ужесточить кнут, удвоить охрану, построить новые темницы. И жестче пресекать бунты и ужесточать наказания за любые повинности, нарушения дисциплины, и даже намеки на желание вступить в разговор или открыть рот.  Но Аменхотеп был хитер. «Чтобы победить врага, нужно заглянуть в его душу», — подумал он. ‎И вот однажды, скинув с плеч золотые пекторали и сменив белоснежные льняные одежды на грязный запачканный схенти, он растворился в толпе строителей. Пыль забивала ему нос, солнце опалило кожу, а крики надсмотрщиков резали слух. ‎К вечеру, спрятавшись в тени от незавершенной стены очередного храма, он услышал разговор двух уставших до предела рабов. Они сидели, опустив головы на колени, и их голоса были невыносимо тихими, как дыхание ветра и одновременно хриплыми от усталости и безысходности. ‎Первый раб, с сединой в волосах и шрамами на спине, говорил с горькой яростью: ‎«Вот же проклятие! Таскаю эти камни день за днём, а в награду — миска похлёбки да удар плетью. Всё тленно: сегодня ты работаешь, а завтра тебя могут убить за взгляд. Нет у нас ничего. Ни завтрашнего дня, ни клочка земли, где можно было бы посадить своё дерево. Однажды я умру здесь, под этим солнцем, и меня сбросят в общую яму. Мы не лучше скотины». ‎Второй раб, помоложе, с тлеющей искрой в глазах, отвечал ему: ‎«Ты прав, друг. Но дело не в тяжёлой работе. Дело в том, что я не принадлежу себе. Мои руки, моя спина, моя жизнь — они не мои. Я — вещь. Мне снится свобода. Не безделье, нет! Я бы пахал землю, строил свой дом, растил детей... Я бы работал до седьмого пота, но знал бы, что это — МОЁ. Мои труды, моя семья, мой хлеб. Вот чего я жажду — не отдыха, а СВОЕЙ жизни Своей судьбы!  Права выбирать, - как жить, где работать, с кем и о чëм мне говорить!» ‎Слова эти, словно раскалённое железо, вонзились в сердце Аменхотепа. Он вернулся во дворец молчаливым и задумчивым. Он не услышал жажды безделья — он услышал жажду "СВОБОДЫ", "ВЛАДЕНИЯ", "ВЫБОРА". ‎На следующее утро он созвал своих жрецов и писцов и изрёк новое повеление. Голос его был твёрд и спокоен: ‎«Мы дадим рабам ту свободу, о которой они просят». ‎Придворные остолбенели. «Великий Ра! Отпустить рабов? Кто же будет строить наши города?» ‎«Я не сказал "отпустить", — улыбнулся фараон, и в его улыбке была бездна хитрости. — Мы дадим им то, чего они хотят, чем они грезят - иллюзию свободы и выбора. Отныне мы не будем их хозяевами. Мы будем их... нанимателями». ‎Так родился великий обман, который пережил тысячелетия. ‎Оковы стали невидимыми. ‎Когда Фараон объявил о новой системе — плате за труд — первоначальный хаос сменился невиданной доселе активностью. Он не просто платил за время, он ввёл сдельную оплату труда: несколько медных дебенов за каждый добытый из породы, доставленный в город и уложенный на место камень. ‎И тогда произошло чудо, превзошедшее все ожидания его советников. ‎Бывшие рабы, теперь «свободные работники», начали самоорганизовываться и развивать трудовые отношения: ‎Кооперации: Самые сильные и ловкие объединялись в артели, образовывать профсоюзы. Одна группа специализировалась на добыче, другая — на транспортировке, третья — на укладке. Они поняли, что вместе могут доставить больше камней и, следовательно, получить больше денег, чем поодиночке.