Часть2. Разделение труда: Внутри этих групп труд стал делиться. Кто-то оказался искусен в обращении с рычагами, кто-то — с санями, кто-то лучше всех укладываю и подгонять блоки в кладке. Появились «инженеры» и «логисты» каменных дел. ‎Технический прогресс: Они начали изобретать и совершенствовать способы доставки и новые технологии укладки и обработки камня, облегчающие труд и упрощающие его условия, выбирать новые способы увеличения производительности труда. Плетёные корзины сменились на более прочные деревянные носилки. Кто-то додумался смазывать полозья саней илом, чтобы те легче скользили. Родился прообраз конкуренции — та артель, что придумала более эффективный способ, получала больше заказов и быстрее богатела. ‎Частные хозяйства: Самые предприимчивые, скопив стартовый капитал, бросали таскать камни и открывали мастерские по производству тех самых носилок, кирок и верёвок, которые были так нужны их бывшим товарищам. Они уже не работали на фараона напрямую, а становились винтиком в новой, сложной экономической машине. ‎И вот Фараон, наблюдая за этой кипящей стройкой, где каждый был мотивирован и думал головой, снова обратился к визирю: ‎«Смотри, в чём гениальность этого устройства. Раньше я должен был заставлять их работать, тратя на это своих надсмотрщиков и огромные ресурсы на подавление бунтов. Теперь они сами заставляют себя работать. Раньше я должен был думать, как улучшить орудия труда. Теперь они сами соревнуются в этом, чтобы получить преимущество друг над другом. Они думают не о том, как свергнуть меня, а о том, как обойти соседа по артели и получить его долю. Их энергия бунта превратилась в энергию соперничества». ‎Так система стала самовоспроизводящейся и саморегулирующейся. Цепи стали не просто невидимыми — они стали желанными. Человек сам ковал их себе, стремясь к успеху, который определялся всё теми же правилами игры,  наверху. ‎Вместо цепей на запястьях появилась зарплата — горсть монет, которую человек получал в конце недели. Он мог сам решать, на что её потратить: на еду, на одежду, или на выпивку. Это создавало сладкое чувство контроля. ‎Повозка стала его заботой. Раб стал РАБочим. Он был «свободен» продавать своё время и свои силы. Он мог уйти от одного хозяина к другому, создавая видимость выбора. Но выбор был лишь между разными господами и разными видами труда. ‎Кнут сменился нуждой. Теперь человека подгонял не надсмотрщик с бичом, а страх голода, долги, необходимость платить за жильё и кормить семью. Это был внутренний кнут, который бил куда сильнее и больнее. ‎Появилась «своя крепость». Человек мог обрести собственность — свою халупу, маленький дом, клочок земли. Но эта собственность была одновременно и его тюрьмой, ибо её нужно было защищать и содержать, приковывая себя к месту и системе. ‎И фараон, глядя с высоты своего дворца на город, где теперь кипела жизнь «свободных» ремесленников и торговцев, мудро заметил своему визирю: ‎«Видишь, теперь они не будут бунтовать против хозяина. Они будут бороться за повышение платы у того же хозяина. Они будут ненавидеть не систему, а друг друга, того, кто работает быстрее или просит меньше. Они будут беречь свою «свободу» — право выбирать, кому продать свой день. И самое главное... они будут бояться её потерять. Страх потери — куда более сильная узда, чем страх боли». ‎Так, стремясь обрести свободу, человек променял видимые цепи на невидимые, а хозяина-тирана на тирана-нужду. И с тех пор он уже не мечтал о воле для духа, а лишь о прибавке к жалованью, чтобы его цепь была чуть позолоченнее покрепче, постабильнее!