Знаете, к какому выводу я пришел сегодня в Третьяковке? Что самобичевание — это наша национальная идея. Искренняя, глубокая и доведенная до совершенства.

Идешь по залам — вот тебе «Неравный брак», вот «Иван Грозный сына хоронит». Страдание, боль, надрыв. Взгляд, полный скорби, устремленный в слякоть и грязь за окном. Даже у березки на пейзаже вид какой-то уставший от жизни. Русский человек на полотне — это всегда человек, который «несет свой крест», желательно под моросящим дождем.

И ведь то же самое в литературе! Достоевский, Толстой, Чехов... Герой не страдает — значит, и героя никакого нет. Он должен мучиться, сомневаться, каяться и пить горькую. Обязательно.

А потом переходишь в зал европейского искусства, и там — шок контент! Сплошное кощунство: итальянцы пьют вино, греются на солнце и смотрят на женщин с таким видом, будто только что придумали средиземноморскую диету. Никакой экзистенциальной тоски, одна сиеста да карнавал!

Вывод напрашивается сам собой: пока итальянцы изображали идеальную жизнь, которую хотели иметь, русские художники честно показывали идеальные страдания, которые у них уже были. Наше искусство — это гимн умению находить глубокий смысл в осенней распутице и душевной боли. Это наша сверхспособность.

Так что да, наше национальное достояние — это не только матрешки и балет, но и виртуозно отточенное, почти возвышенное самобичевание. С ироничной улыбкой, конечно. Но в каждой шутке...