Если два раза за год не быть в Петербурге, то Питер придет к тебе сам во всем блеске.

Картины висят в полной темноте, ничего от них не отвлекает. И только цветные ковровые дорожки — каждая для своего периода: Рим, Москва, Петербург — мягко «заземляют» и ведут тебя сквозь время и творчество.

Удивительно было узнать, как Брюллов, вернувшись в Россию из Италии с триумфом, оказался в ловушке. Император требует русской истории — он начинает «Осаду Пскова» и бросает. Заказные портреты императорской семьи? Модели капризничают — он хлопает дверью. Даже Пушкин, умолявший написать портрет Натальи Гончаровой, не уговорил мастера.

А ещё он — хронический «нефинишер». Десятки эскизов, незавершённые холсты. Кураторы выставки тонко обыграли это, выделив эти работы в отдельный трек. Смотришь на эти наброски и думаешь: да все главное уже написано!

«Для меня скучен процесс писания красками», — признавался Брюллов.

На выставке представлены работы из частных коллекций. Я ходил кругами вокруг)

Многие работы он писал кистью сразу на холсте, без подготовительного рисунка. Сразу, смело, на одном дыхании. И в этих работах — вся его суть: мультипликативность, орнаментальность, жизнерадостность, точность линии, умение схватить фигуру одним движением.

А над всем этим парит «Последний день Помпеи» — картина, которую он писал шесть лет и которую едва не забросил. Но именно она, по словам Баратынского, стала «первым днём для русской кисти».

Эта выставка — не про идеального гения. Она про живого, страстного, несговорчивого человека, который так и остался где-то между Римом, Москвой и Петербургом. Между тоской по югу и долгом перед севером.