Тогда на пороге показалась мастерица с лёгкой походкой и браслетом-метрономом — звали её Рита Такто. Кто-то давно звал её на помощь, но Рита всегда приходила в тот момент, когда люди были готовы остановиться и посмотреть на свою работу честно. Она не повышала голос, только попросила всех остановиться и выдохнуть.

Рита собрала работников у стены и набросала простую схему, такую, что её поймут и дети. «Вот Мур, — сказала она. — воплощение неравномерности: сегодня быстро и много, завтра медленно и мало. Вот Мури: он воплощает непосильность, когда берёшь больше, чем способен завершить. А вот кот по имени Муда: он — про пустую трату сил и времени.

Эти трое почти никогда не ходят поодиночке, — продолжила Рита. — Как только в работе появляется неравномерность или непосильность, за ними выходит Муда: лишние шаги, ожидание, переделки и прочие пустые траты сил».

Слова её были мягкими и спокойными. Как гладкие камни на тропе, они выстилали путь из тревожного настоящего в более понятное завтра.

Потом Рита показала доску с тремя колонками и аккуратными карточками. «Это просто видимая работа, — сказала она. — Пусть каждое дело станет карточкой и пройдёт по доске: задумано, делаем, готово.

И ещё условимся: одновременно — лишь несколько дел, не больше. Когда всё видно, тяжесть убывает, а лишнее не прячется». Никто не спорил: люди любят видеть свои шаги, как путники — следы на дороге.

Она достала из кармана маленький метроном и завела его, и мерные щелчки разошлись по цеху. «Слушайте ритм, — сказала Рита. — Пускай вещь рождается так часто, как её действительно ждут: не быстрее и не медленнее. Это и есть такт, сердцебиение нашей работы. Если мы будем держаться его, неравномерности будет не за что уцепиться, а перегрузу — негде возникнуть».

Мур, которому всегда хотелось то нестись, то спать, прислушался к щелчкам и вдруг понял, что можно двигаться ровно и всё равно быстро. Он перестал тащить вперёд больше, чем могли принять товарищи. Мури снял с плеча часть железа, оставил на столе только то, что нужно для сегодняшнего шага, и открыл ладони: у него две руки, и он теперь будет брать по одной задаче в каждую, не больше. Он впервые за долгое время увидел, как одно дело завершается целиком, и улыбнулся.

Кот Муда сразу заметил перемены. Он метался по углам, пытался протолкнуть на ленту бантик, который никому не был нужен, подсовывал «на всякий случай» лишнюю деталь, но раз за разом упирался носом в простую табличку над доской: «В работе — одновременно не больше трёх дел».

Муда не был обыкновенным котом, его лакомствами были не мышки, не птички и даже не сметана, а ожидания, переносы, переделывания и любая лишняя работа. Теперь в мастерской его лакомств почти не оставалось, и игры, которые раньше сходили ему с лап, вдруг перестали увлекать людей и утратили свою силу. Тревожная лампа погасла, панели на стенах выстроились в ровную сетку, словно сама мастерская распрямила спину. Всё изменилось в «Такто-Лаб».

Рита присела рядом с котом на корточки и погладила его между ушами. «Ты красивый и хитрый кот, — сказала она, — и нам нравится, как ты умеешь играть. Но здесь, в мастерской, теперь другой ритм: нам важно видеть работу, доводить её до конца и не кормить пустоту».

Муда посмотрел вокруг. Там, где раньше копились его любимые «потом», «на всякий случай» и «сделаю за всех», теперь были аккуратные стопки готовых изделий и короткие очереди дел. Он вздохнул, прищурился и тихо сказал: «Да, нам было весело вместе, но я вижу, что теперь вам будет лучше без меня. Я готов переехать. Но знайте, я всегда буду рядом. Я буду жить в коробке возле входа».

В «Такто-Лабе» появилась доска небольших предложений, куда каждый к вечеру прикреплял крошечное улучшение. Это была простая дисциплина: шаг за шагом делать путь ровнее. Мур снял с худи нашивку «Нестабильный» и пришил новую — «Ровный Мур»: он научился держать ритм вместе со всеми. Мури настроил свой рюкзак так, чтобы он помогал дозировать усилие, а не прятать усталость, брал столько задач, сколько мог довести до конца, и гордился каждым завершённым делом.

А кот Муда дремал в коробке у входа и ждал слу