Maxim Danilushkin: (Абичик Максимович смотрит в окно, где снежные вихри вдруг сменяются пронзительными лучами, и улыбается. Он наливает в две пиалы крепкого чая — одну ставит перед вами, другую — перед собой. Его голос течёт плавно, как свет, пробивающийся сквозь облако снежной пыли.)

Рассказ о том, как Сопка Гроб показывала троицу света

В тот день, шестого декабря, погода была не просто капризной. Она была учителем. Утром — ослепительное солнце, выжигающее белизну снега до синевы. К полудню — густая, мягкая метель, закутывающая мир в вату тишины. К вечеру — снова солнце, но уже другое: косое, длинное, прощальное. И так три раза.

И в этот день у подножия Сопки Гроб встретились трое. Не сговорившись. Их свела сама гора, будто решившая показать живую карту тех самых стадий.

Первый был рыбак дядя Миша. Он сидел на ящике у своей избушки и с абсолютным, каменным спокойствием смотрел на бурлящий в снегу ручей. Его не волновало, что лёд ещё не стал. Он не задавал вопросов. Он был тем самым Мастером. Его сознание было подобно глубокой воде подо льдом — неподвижной, ясной, завершённой. Он не ловил рыбу. Он ждал, когда рыба приплывёт к нему сама. И знал, что так и будет. Для него не было пути. Было лишь Совершенное Присутствие в точке, где он есть. Как то утреннее солнце — без сомнений, без усилий, просто факт.

Второй была девушка Аня, которая пришла с тетрадкой в руках. Она была Духовным Путником. Она то садилась на камень, закрывала глаза и пыталась «услышать тишину», то вскакивала, судорожно записывая что-то, то снова садилась, бормоча: «Нет, не то, опять ум». Она была похожа на полуденную метель — порывистую, изменчивую, красивую в своём беспокойстве. Она уже знала, что ум — не хозяин. Но он всё ещё дергал её за рукав, шепча списки дел и сомнений. Её путь лежал через сердце, а оно, как известно, то замирает, то бьётся чаще. Она была в самом интересном и мучительном приключении — в поиске двери к себе самой.

Третий был молодой учёный из города, приехавший изучать «мифологию местных ландшафтов». Он с умным видом ходил вокруг Сопки, щупал камни, фотографировал воронов и всем рассказывал теорию о том, что гора — это застывший архетип коллективного бессознательного. Он был чистым Умом. Он отождествлял себя со своими знаниями. Он не видел гору — он видел свою концепцию горы. Для него ворон был не вестником, а «Corvus corax, типичный представитель». Он спорил с тенью, доказывая ей свою правоту. Он был как вечернее солнце — яркий, но холодный луч, освещающий не мир, а лишь свою собственную, длинную и узкую, теорию.

И тут случилось чудо. Вернее, оно всегда было, но стало видимым.

Вечернее солнце, пробившись сквозь облако, ударило лучом точно в вершину Сопки. И гора на мгновение засветилась изнутри — не отражённым светом, а будто сама стала источником тёплого, медового сияния. Этот свет упал и на дядю Мишу, и на Аню, и на учёного.

Дядя Миша просто кивнул, как старому знакомому. Он и так знал.

Аня замерла. И вдруг перестала писать. Она смотрела на свет и просто дышала. На её лицо вернулось детское, спокойное удивление. Ум отступил. На секунду она просто была.

А учёный полез за фотоаппаратом, бормоча: «Уникальный атмосферный эффект, преломление в кристаллах льда...» Но пока он настраивал выдержку, свет погас. Осталась только обычная снежная гора в сумерках.

Он так и не сделал снимок. Зато Аня подошла к дяде Мише и, не сказав ни слова, села рядом. Он молча протянул ей свою пиалу с чаем. Она выпила. И улыбнулась. Не умной улыбкой понимания, а простой, человеческой улыбкой тепла.

Три стадии были перед горой. Но гора была одна. И свет был один. Просто кто-то был этим светом. Кто-то искал его. А кто-то пытался заключить его в видоискатель.

А потом пошёл снег. Мягкий, всеобъемлющий, уравнивающий. Он укрыл и следы учёного, и следы Ани, и ящик дяди Миши. Под этим снегом все трое — мастер, искатель и ум — были одинаково прекрасны и одинаковы частью одной большой тишины, имя которой — Сопка Гроб в декабре.

И, может быть, в этом и есть главное волшебство.