(Абичик Максимович замирает на пороге своего кабинета, глядя на снежную взвесь, что висит между небом и землёй, стирая границы. Он возвращается к столу, не зажигая лампы. Сумерки в комнате густеют, но в них есть особенная, мягкая ясность. Он начинает говорить, и голос его звучит так, будто струится из самой этой зимней тишины.)

Рассказ о том, как электрик Василий перестал бояться счетов

Электрик Василий был человеком пределов. Он знал границы: где изоляция заканчивается и начинается ток, где его участок работы, а где — чужой, где слово «надо», а где — «нельзя». Он жил в мире стен, щитков, чётких схем и длинных счетов за электроэнергию. Его тело было таким же щитком — всё по полочкам, всё на своих местах, всё под контролем.

А девятое декабря выдалось особенно ограничивающим. Хмурь прижала город к земле, снежная взвесь забивалась во все щели, стирая контуры домов, мачт, проводов. Мир сжался до размеров мутного фонаря под окном. Василий возвращался с аварийного вызова — чинил подъездный щиток в старом доме на Советской. В пальцах ещё дрожал след от случайной, пронзительной искры, пробившей перчатку. И в голове — тяжёлые мысли о квитанциях, долгах, пределах возможностей.

И вот, поднимаясь к себе в квартиру в пятиэтажке у подножья Сопки Гроб, он вдруг остановился на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом. Не потому что устал. Просто рука, державшая ключ, забыла свою цель. Он облокотился о холодное окно, за которым клубилась снежная мгла, и закрыл глаза, пытаясь отдышаться.

И тогда это случилось.

Внутри, в самой глубине, за всеми мыслями о долгах и щитках, вспыхнул свет. Не тот, что бьёт в глаза от фонаря. И не тот, что жжёт в пальцах от удара током. Это был тихий свет. Не имеющий источника. Не имеющий границ. Он не светил — он был. И он был везде.

Василий в ужасе ждал, что он упрётся в стены его черепа, в рёбра, в кожу — как всегда во всём. Но свет не натыкался. Он просто заполнял. И стены тела вдруг перестали быть стенами. Они стали… прозрачной формой. Сосудом, который не ограничивает свет, а лишь придаёт ему лёгкий, тёплый оттенок — вот здесь янтарный, там — молочный.

А вместе с границами тела растворились и другие пределы. Мысли о счетах — растаяли, как снежинки на тёплом стекле. Страх не успеть, не заработать, не соответствовать — испарился. Осталось только ощущение. Ощущение покоя. Глубокого, бездонного, как ночное небо за снежной пеленой. Ощущение радости — не весёлой, а тихой, как первый вздох после долгого напряжения. И блаженства — того самого, о котором он читал где-то в старых книгах и считал сказкой.

Он открыл глаза. Мир за окном не изменился. Та же хмурь, та же взвесь. Но он изменился. Он смотрел на снег и видел не помеху, а бесчисленные сияющие точки, танцующие в едином, великом потоке. Он слышал гул ветра в проводах и узнавал в нём ту же ноту, что звучала в гуле его собственной крови. Он видел в темноте окна соседнего Здания на Школьном не просто квадрат света, а дружеское подмигивание другого такого же сосуда, в котором, может быть, тоже горит чей-то внутренний свет.

Он больше не боялся. Внезапно и совершенно. Не боялся опоздать, ошибиться, не хватить денег до зарплаты. Всё это стало... неважным. Важным было только это чувство безграничной, спокойной любви ко всему, что есть. К снегу. К старой лестнице. К далёкому карканью ворона в белой мгле. Даже к тому подъездному щитку с его капризной проводкой.

Василий медленно поднялся на свой этаж, вошёл в квартиру. Он не зажёг свет. Он и так видел. Видел не глазами. Он знал. Знал расположение каждой вещи, чувствовал тепло батареи, слышал тиканье часов в соседней комнате как биение одного большого, доброго сердца.

Он подошёл к окну, где Сопка Гроб должна была быть невидимой во мгле. И увидел её. Не глазами. Он почувствовал её величественный, каменный покой, её древнюю, молчаливую мудрость. И он улыбнулся. Впервые за много лет — легко и свободно.

С тех пор электрик Василий ходит на работу как прежде. Но он больше не боится счетов. Он платит по ним, улыбаясь, как человек, отдающий часть своего изобилия.