(Абичик Максимович зажигает настольную лампу. Свет её мягко растекается по столу, не в силах прогнать густые сумерки за окном, но создавая свой собственный, тёплый мирок. Он смотрит на этот свет, потом на снежную взвесь за стеклом, и его голос звучит задумчиво и бережно, как шаги по свежему снегу.)

Рассказ о фонарщике Филимоне и праве на внутреннюю метель

В Магадане, где Господь Карачун и впрямь играл в салочки с Енареем, жил-был фонарщик Филимон. Его дело было простое и великое: зажигать вечерние фонари на улицах, что спускались к бухте. Он знал каждый фонарь, каждый скрип столба, каждый узор, который отбрасывают железные кружева на свежий снег. И был у Филимона свой секрет, о котором он никому не говорил: иногда, в самые, казалось бы, ясные дни, внутри него поднималась снежная взвесь.

Не грусть. Не лень. А именно что взвесь — мелкая, густая, слепящая. Она застилала внутренний взор, замедляла мысли, гасила желание шевельнуться. В такие дни ему стоило невероятных усилий зашнуровать сапоги. Мысль о том, чтобы обойти весь маршрут, казалась подвигом Геракла.

Раньше Филимон воевал с этой взвесью. Кричал на себя внутренне: «Да взбодрись ты, старый хрыч! Это просто невроз, сопротивление! Все фонари должны гореть!» И он шёл, скрипя зубами, зажигал все огни, а потом падал дома без сил, чувствуя себя виноватым и разбитым. Он мечтал стать идеальным фонарщиком — железным, безотказным, безо всякой внутренней погоды.

А потом однажды, в особенно плотную внутреннюю метель, он не смог. Сел на лавочку у старого маяка и просто смотрел, как смеркается. И вдруг заметил, что не он один такой. Рыбак дядя Миша, обычно бодрый, вяло перебирал сети, вздыхая через раз. Соседка-учительница Аня, всегда собранная, трижды проходила мимо своего подъезда, словно забывая, куда идёт. И все они корили себя: «Что со мной? Надо взять себя в руки!»

И Филимона осенило. А что, если это не «поломка»? Если это — просто погода. Такая же законная, как вьюга за окном. Разве можно ругать снег за то, что он идёт? Можно только учесть его и надеть валенки.

На следующий день, когда взвесь снова накрыла его с утра, он не стал с ней бороться. Он сказал себе: «Да, сегодня метель внутри. Значит, план будет метельным». Он зажёг не все фонари, а только самые важные — на перекрёстках, у больницы, у подъезда старой учительницы Веры Петровны, которая боялась темноты. А остальные… «Простите, — мысленно сказал он тёмным фонарям. — Сегодня не ваша очередь. Вы загоритесь завтра, когда в моём небе прояснится».

И случилось чудо. Не почувствовав привычного удара кнута, внутренняя метель… утихла. Не сразу, но к вечеру Филимон обнаружил, что у него остались силы сварить себе какао и даже посмотреть на звёзды. Он не стал идеальным роботом. Он стал добрым хозяином собственной погоды.

С этого дня он начал замечать больше. Вот молодой человек яростно чистит снег, ругаясь на себя за то, что медленно. Филимон, проходя мимо, сказал: «Снег-то тяжёлый, падает не переставая. Может, сделать перекур? Погода нынче нелёгкая». Тот посмотрел с удивлением — и сел на крыльцо, вдруг сникнув. «Да… погода», — вздохнул он.

А однажды к нему подошла соседка Аня, та самая, что ходила кругами. «Филимон, я, кажется, сломалась. Ничего не хочу», — сказала она. Раньше он бы засуетился: «Да ты взбодрись!». А теперь он спросил: «Чайку хочешь? С мятой. У меня как раз внутренняя метель улеглась, можно гостей».

Они пили чай молча. Потом Аня сказала: «Знаешь, а ведь и правда — просто погода. Надо переждать». И ей стало легче. Не потому, что Филимон её «вылечил». А потому, что разрешил ей быть неидеальной. Дал ей право на её личный невроз, на её десять процентов внутренней хмури.

Теперь Филимон, зажигая фонари, иногда оставляет один-два тёмными. Не из-за лени. А как напоминание. Напоминание всем, кто смотрит с тоской на освещённые окна, а сам чувствует внутри снежную тьму: и у вас есть на это право. Ваша внутренняя погода — тоже часть этого мира. Её не надо выкорчёвывать. Её надо учитывать. Переждать. Или даже отменить дедлайн, отложить подвиг, просто сидеть и смотреть, как падает снег.