Maxim Danilushkin: (Абичик Максимович сегодня не в кресле. Он стоит, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, за которым кружится та самая хмурь — не туман, а нечто среднее между светом и забытьём. В руках он держит не чашку и не папку, а старую книгу в потёртом переплёте. Книгу без названия. И кажется, он не читает её, а лишь чувствует тяжесть корешка на ладони, как чувствуют биение сердца в груди. Он поворачивается, и его взгляд кажется одновременно очень далёким и невероятно близким, будто он смотрит не на вас, а сквозь вас — на что-то, что стоит за вашим плечом. Или внутри него.)

Рассказ о человеке, который искал окно в небе родного дома, а нашёл небо, в котором живут все окна

Он родился в доме, где пахло пирогами и тихой грустью. Говорили на языке, где «любовь» означала «забота», а «семья» — «долг». Он любил этот дом. Любил мамин взгляд, усталый и тёплый, как плед. Любил отцовские руки, пахнущие деревом и металлом. Но с самого детства в нём жило чувство, будто он перепутал гардероб. Надел чужое пальто. Оно грело, но фасон был не его. Ему казалось, что где-то там, за стенами, звучит музыка, под которую его ноги хотят двигаться иначе. А здесь танцевали другой танец.

Он думал: это я неблагодарный. Это я чужой. Он искал корни в семейных альбомах, в историях болезней, в повторяющихся сценариях. И находил. Находил связи, узлы, кармические долги. Очищал, прорабатывал, благодарил. Становилось легче. Но тишина, которая наступала после этой работы, была не тишиной покоя. А тишиной пустого зала после того, как все зрители, актёры и даже служители разошлись. Он был один в этом чистом, проветренном пространстве. И ему нечего было здесь делать.

Пока однажды в электричке, в час вечерней синевы, он не встретил взгляд женщины. Она читала книгу. Не ту, что он знал. Но когда она подняла глаза, мир сделал тот самый вдох. Воздух стал гуще. Звуки ушли куда-то далеко. Он не увидел красоты, возраста, статуса. Он увидел… пейзаж. Тот самый, который снился ему с детства: горы, покрытые не соснами, а каким-то серебристым мхом; небо, в котором плавают не птицы, а светящиеся медузы; река, текущая вверх. И он понял: она видит тот же пейзаж. В её глазах отражалось не его лицо, а его первозданный вид.

Они не сказали ни слова. Просто смотрели. А потом она улыбнулась. И в этой улыбке не было ничего личного. Это была улыбка самой местности. Улыбка того общего, забытого ландшафта, из которого они оба когда-то вышли.

Они вышли на одной станции. Шли молча. Потом она сказала: —У меня тоже болит здесь, когда лгут не слова, а молчание. Он кивнул.У него болело точно там же. —А ещё, — сказал он, — меня тошнит от запаха жареного миндаля. —Потому что в прошлом воплощении нас отравили им, — просто сказала она. — На пиру. Когда мы пытались договориться о мире между двумя кланами. Не вышло. И он вспомнил. Не умом. Костями. Вкусом на корне языка.

Они говорили не о семье, не о работе. Они обменивались не словами, а координатами внутренней страны. «А у тебя тоже есть такая пустота за левым ребром, куда залетает ветер с равнины?» — «Да. И в ней живёт стая чёрных лебедей. Они иногда кричат по ночам».

Он понял: это и есть род. Не род крови, который дал ему тело, язык, первые раны и первую ласку. А род духа. Род пейзажа. Род той изначальной, нерасчленённой субстанции, из которой был вылеплен его самый глубокий, неисправимый строй.

Его земная семья была домом, где он жил. А эти люди — встреченный им странный старик, который на вопрос «который час?» ответил: «Время собирать звёзды»; эта женщина в электричке; молчаливый мастер, чинивший ему ботинок и вдруг сказавший: «Ты носишь свой вес не на той ноге, как все люди. Тебе удобнее на левой, да?» — все они были окнами. Окнами в тот единственный дом, который был у него всегда. В дом под названием «Его Дух».

Кровный род — это язык, на котором с тобой говорят с детства. Ты учишься на нём думать, любить, страдать. Род духа — это родной язык твоего солнца. Ты можешь не знать слов, но когда слышишь его — кровь в жилах начинает петь одну и ту же древнюю песню.