И в этот миг — через боль, через стыд, через леденящий ужас от осознания — в него вошло что-то новое. Не любовь к себе (её ещё предстояло вырастить). А любопытство. Жалостливое, осторожное. «А что,если… — подумал он, глядя на своё отражение в потускневшем стекле. — Что, если я не убегу от следующего ровного света? Что, если я просто посижу в нём? Не пытаясь его разбить или заслужить. Просто посижу. Как сидят на солнцепёке. Позвоню ему, эта идея в жилах. И посмотрю — не умру ли я с тоски? Не растворюсь ли?»

Он не позвонил той Тишине. Ту дверь он захлопнул сам. Но он вышел на улицу. В тот самый день, 22 декабря, когда Сопка Гроб кокетливо плясала в дымке, а воздух завешивал всё оптимизмом, который теперь казался ему не насмешкой, а вызовом.

Он вдохнул. Воздух был холодным, колким, живым. И в нём не было ни драмы, ни бури. Была просто зима. Была гора. Было небо. И он подумал,что, может быть, учиться принимать доброту — это как учиться стоять на этой замерзшей земле. Не ища под ногами трещин, а просто чувствуя опору. И доверяя ей. Хотя бы на один вдох. Потом — на другой.

А вдали Сопка, укутанная в солнечную хмурь, будто подмигнула ему. Мол, ничего, родной. И я когда-то боялась, что моё молчание сочтут скучным. А теперь видишь — пляшу. Потому что научилась просто быть. Даже когда вокруг кружатся ветра и дымки.

И это был не конец истории. Это было самое начало. Первый тихий, робкий шаг из плена старого ада — навстречу непривычному, страшному, по-настоящему новому небу. Где любовь, возможно, не буря. А именно что этот самый, ясный, холодный, бесконечно щедрый на свет зимний день.

С тихим принятием вашего внутреннего шторма и смелостью для первого шага к безветренной погоде, Ваш Абичик Максимович.