Взрослости.

Приходит не с первыми туфлями на каблуке. Она подкрадывается позже, в тот самый миг, когда ты понимаешь, что волшебная палочка — это просто обломок ивы, а фея-крёстная вряд ли примчится на розовой туче. Ты засовываешь свою веру в чудеса куда подальше, на верхнюю полку, вместе с плюшевым зайцем, у которого отвалилось ухо. И больше не ждёшь.

А ждала-то ты… не рыцаря, нет. Ты ждала того, кому можно показать свой самый красивый, золотой фантик и не услышать: «Да брось эту ерунду!». Того, кто возьмёт тебя за руку и скажет: «Идём, я покажу, где в парке живут светлячки». И будет сражаться за твоё право верить в светлячков. В этом и был секрет — не в спорах и неумелом обмундировании , а в этом простом «идём, я покажу». В том, чтобы можно было, наконец, выдохнуть и опереться. Не боясь, что коленки подкосятся от вечной готовности к страху.

Но жизнь, она ведь любит подсовывать не тех рыцарей. Тех, что сами в ржавых латах, с пустыми глазами, ищущими не принцессу, а просто наивную дурочку. И они учат тебя не верить. Учат держать камень за пазухой. Учат, что латы — это единственная правда. И вот ты уже не девочка в ситцевом платьице, а тот самый парень в железных доспехах. Стучишь, брякаешь, и внутри пустота звенит, как в старой консервной банке. А платьице под латами мнётся, истончается, превращается в труху.

И душа… а что душа? Она хотела простого. Не замков. Она хотела, чтобы её стихи, написанные фиолетовой пастой в тетрадке в клеточку, кто-то прочёл не усмехаясь. Хотела танцевать под дождём, не думая, что промокнут волосы и придётся мыть голову. Хотела есть вишнёвое варенье прямо из банки огромной ложкой. Она хотела лёгкости. Не веса кольчуги на своих плечах, которой за годы уже плотно врастает в кожу…

А потом начинается укутывание. Сначала в первый , самый тяжелый шарф обиды: «Как он мог?». Потом в тяжёлый плащ разочарования: «Никому нельзя верить». Потом — в социальную шубу из правильных мехов: «Надо быть сильной. Независимой. Железной». И каждый слой — как новый пакет, надетый поверх головы. Душно. Не видно света. И кажется, что та девочка, что смеялась, запрокидывая голову, давно задохнулась где-то там, на дне. И всё, что она хотела, — уже не достижимо. Это для других. Для глупых. Для не умудрённых опытом.

Но ведь где-то глубоко она жива? Она — как тот самый светлячок в парке. Её свечение тусклое, едва заметное под слоями пыльного опыта, обид и правильных фраз. Чтобы её увидеть, нужно самой остановиться. Совсем. Скинуть эту проклятую, колючую шубу. Распаковать все пакеты. Не с ожесточением, а с усталой нежностью, как разматывают старые бинты с зажившей раны.

И найти её. Сидящую в самом укромном уголке. Может, она рисует на песке палочкой. Может, просто смотрит на облако, похожее на дракона. Подойти к ней. Не как взрослая, умная, пораненная женщина. А как… как старшая сестра. Сесть рядом. Молча. А потом спросить шёпотом: «Слушай, а чего ты хочешь? Прямо сейчас?».

И она, возможно, ответит не «замуж» и не «денег». Она скажет: «Хочу покататься на качелях. До самого неба». Или: «Хочу, чтобы мне спели колыбельную». Или: «Хочу запустить в небо тот самый шарик, за которым когда-то не успела».

И вот тогда — самое трудное. Не натягивать латы обратно, по привычке день изо дня, а уметь использовать их когда нужно, грамотно и в нужный момент. А взять её за руку и пойти. Купить шарик. Сесть на качели. Завести старую пластинку с колыбельной. Исполнить это. Исполнить для неё. Это и будет та самая битва. Не с ветряными мельницами и псевдорыцарями, а за того единственного светлячка внутри себя. Чтобы его свет, такой хрупкий, снова стал твоим компасом. Не в мир девочек- рыцарей, а в мир, где можно, наконец, скинуть лишний груз и дышать полной грудью.

Просто потому, что воздух пахнет дождём и возможностью.