С удивлением отмечаю, как много людей меня читает. Будто вполголоса сказанные слова падают в какой-то незримый колодец, а оттуда доносится далекое, но явственное эхо. Отзвук.

А сегодня была встреча. Деловая, вроде бы. Знакомы мы с ним давно, он из тех, кто всегда подскажет, не съест чужую идею, а, наоборот, полирует свою, чтобы она засияла рядом. Классный. Красивый. Умный. И вот этот умный парень, отложив бумаги, вдруг попросил: «Не говори ничего. Напиши то, что ты думаешь. Об этом. Когда поймешь — напиши. У себя в канале».

И излил душу. Классическая, в общем-то, история: они жили долго, радостно. А потом незаметно подкралась бытовуха — тихая, серая, въедливая моль. И начала прогрызать дыры в том полотне, что они вместе ткали. Сначала маленькие, потом — крупнее. Он сказал, что даже стал её ненавидеть в какой-то момент. За разбросанные носки, за немытую сразу чашку, за малейшие упреки. А потом очнулся и понял: да жизнь это и есть бытовуха, сплошная, нескончаемая. И только от нас зависит, какими красками её наполнять — серой молью или тем самым светом, что когда-то был. Стали разбегаться в работу, как в спасительные траншеи. Чтобы не думать. Не чувствовать. Не замечать, как она потихоньку перестает расцветать без простых слов: «Какая ты у меня красивая». Цветок без воды — он же не сразу вянет. Сначала просто тускнеет. А он не поливал.

Потом — разрыв. Как отрезал. Восемь месяцев бега по кругу: встречи, проекты, перелеты, цифры. Новая рутина, заглушающая все. А потом, в один совсем одинокий вечер, сидя в самолете, где-то между Прагой и Берлином, его накрыло. Не хваткой, нет. Ноющей болью тоски, от осознания, что «люблю», что будем вместе, что без нее больше не могу.

В этой пустоте возникла картинка: она сидит на полу, вечер, полоса закатного света на паркете, а она гладит кота. И улыбается… Не ему, просто так — коту, вечеру, себе. И этой улыбки, оказывается, не хватало до физической боли. До тошноты.

И вот он, в свои неполные тридцать семь, с холодной, острой ясностью понял простую вещь: по факту, именно с ней так хорошо и счастливо. И что всё это хрупкое счастье зависит не от одного, а от двоих. От двух пар рук, которые либо бережно несут этот хрустальный шар, либо роняют, устав.

Вернулся. И понесся к ней. Купил не букет, а целый сад — пионы, кажется, она их любила. Сочинил речь, честную, от души. Постучал в их — уже свою, бывшую — дверь. А там… она. В шелковой домашней блузе, чуть округлившаяся. И на втором месяце. И уже замужем. Сказала: «Прости. Я ждала. Ты не пришел. А он пришел».

Он плакал. Мужские слезы они другие — не текут, а вырываются. Сухие, надрывные, из самой глубины, где болит от потери её, а мог бы всё успеть и не упустил бы, мог бы радоваться их общему ребенку.. Болит от осознания, что второй попытки жизнь может и не дать. Просто ставит точку. Когда все слишком поздно.

Он вышел тогда на улицу, оставив ей этот неуместный сад из пионов.

А я сидела и думала, как же всё вовремя он меня попросил написать. Прямо сейчас, пока эта щемящая, нелепая правда ещё не осела в нём тяжелым грузом опыта, а висит в воздухе — горькая и очищающая. Как после грозы. Пока мы живы, многое можно исправить, если есть желание) Я хочу верить, что это не конец .. я верю, что если нашел свое счастье, ищи пути..)

**Вот, собственно, и всё, что я думаю. Думаю о том, что читателей много. А вот тех, кто способен прийти вовремя, — единицы.

И мы вечно путаем, к кому из этих двух очередей стоим.**