Знаешь, в чем главный ужас этого фильма? В том, что после него любая романтическая комедия выглядит как фильм ужасов.

Она предложила посмотреть «Маяк» с той же интонацией, с какой предлагают сыграть в русскую рулетку или попробовать редкий, возможно, ядовитый гриб. Это был не вопрос. Это был тест на совместимость наших внутренних демонов. Я, разумеется, согласился. Скука — единственный грех, которого я боюсь, а этот вечер обещал быть каким угодно, но не скучным.

И вот мы сидим в моей квартире. За окном — неоновый хребет Москвы, упорядоченный, вылизанный, фальшивый. На экране — черно-белая, клаустрофобная истерика, снятая так, будто объектив камеры протерли грязной тряпкой, смоченной в керосине и отчаянии.

Контраст был восхитителен.

— Черно-белое кино — это честно, — заметил я, наполняя бокалы. — Оно не пытается обмануть тебя цветом счастья, которого все равно не существует. — Оно просто предлагает пятьдесят оттенков безысходности, — парировала она, не отрывая взгляда от экрана. — Более практично.

Первые полчаса мы молчали. Просто впитывали эту густую, как мазут, атмосферу. Два бородатых мужика на скале, медленно сходящие с ума от одиночества, алкоголя и близости друг к другу. По сути, зарисовка из жизни любой женатой пары после десяти лет брака.

Потом началось искусство. Фирменный метеоризм от Уиллема Дефо прозвучал в тишине моей гостиной с акустической безупречностью, достойной Большого театра. Она даже не вздрогнула. Лишь отпила из бокала и с усмешкой произнесла: — Вот он, истинный голос экзистенциальной тоски. Прямо из диафрагмы.

Я расхохотался. В этот момент я понял, что этот вечер уже удался. Мы смотрели не на двух безумцев на экране. Мы смотрели в зеркало, отражающее самые гротескные эманации человеческой натуры.

Каждый их запойный диалог был афоризмом, высеченным на граните пьяной безнадеги. «Скука делает из людей злодеев», — изрекает персонаж Дефо, и я мысленно аплодирую. Да, дружище, именно поэтому в Москве так много злодеев в дорогих костюмах.

Проклятые чайки, в которых, по легенде, обитают души утонувших моряков, напомнили мне о бывших. Такие же крикливые, назойливые и норовят выклевать тебе печень, если не поделишься последним куском хлеба. Или последней каплей самообладания.

А потом — свет. Этот проклятый, манящий, сводящий с ума свет маяка. Запретный плод. Великая Тайна. Абсолютная Истина, завернутая в хрусталь и безумие. Как они оба хотели до него добраться! Как они были готовы убить за право хоть одним глазком взглянуть на то, что, скорее всего, их испепелит. На этом моменте я посмотрел на нее. Она сидела, поджав ноги, и её лицо, освещенное лишь мерцанием экрана, было абсолютно серьезным. Она не смотрела фильм. Она его понимала.

— Мы все гоняемся за своим светом, — сказал я тихо. — Кто-то называет его любовью, кто-то — деньгами, кто-то — смыслом. А в итоге это просто яркая лампочка, которая сжигает сетчатку и оставляет тебя слепым идиотом наедине с обосравшимися чайками.

Она повернулась ко мне. В её глазах плясали черно-белые блики. — Может быть, — её голос был почти шепотом. — Но какая же скука — жить в темноте.

Фильм закончился. Пошли титры. В комнате повисла тишина, куда более плотная и осмысленная, чем до просмотра. Мы сидели и молчали, переваривая увиденное.

Наконец я нарушил молчание: — Знаешь, в чем главный ужас этого фильма? — В том, что он может оказаться документальным? — Нет. В том, что после него любая романтическая комедия выглядит как фильм ужасов.

Она рассмеялась. Тихо, но искренне. В этом городе каждый строит свой маяк. И каждый до смерти боится заглянуть в его фонарь.