Мы ищем новые миры в космосе, забывая, что самые загадочные вселенные нанесены на кожу тех, кто спит рядом.

Город внизу истекал кровью — ртутные капли фар в венах проспектов, багровые отсветы рекламы на влажном асфальте. Здесь, наверху, воздух был другим. Он был дистиллирован от суеты, настоян на тишине, запахе ее кожи после душа и едва уловимой ноте озона, оставленной недавней грозой. На виниле рояль Эрика Сати ронял редкие, хрустальные ноты, будто отсчитывая не время, а капли вечности.

Она спала. Или притворялась. Лежала на моей стороне кровати, отвернувшись, и ее обнаженная спина в синеватом свете ночного города казалась ландшафтом неизвестной, лунной страны. Я смотрел, не смея дышать. Изучал, как коллекционер, впервые увидевший экспонат, которого не должно существовать.

На ее лопатке, там, где начинается изгиб позвоночника, была татуировка. Не банальная бабочка или иероглиф, обещающий вечную любовь. Это была карта. Тончайшая, как паутина, вязь черных линий, складывающаяся в архипелаг несуществующих островов, в топографию сна.

Я, повинуясь инстинкту исследователя, медленно провел пальцем по одной из линий, по контуру вымышленного побережья. Кожа под пальцем была теплой, живой. Она вздрогнула, но не проснулась. И тихо, почти не размыкая губ, произнесла в подушку: — Ты заблудишься. Там нет дорог.

Голос был сонным, лишенным всякой защиты. — Тогда что это? — прошептал я, наклонившись к самой ее шее, вдыхая аромат волос.

Она помедлила, словно сверяясь с каким-то внутренним атласом. — Это карта того места, куда я сбегаю, когда реальность становится невыносимой.

Я замер. Это было слишком честно. Слишком беззащитно для той игры, что мы вели до этой ночи, для меня. — Что, если я скажу, что готов заблудиться? — слова сорвались сами, без моего ведома.

Она наконец повернула ко мне лицо. Ее глаза в полумраке, казалось, поглощали весь блуждающий свет города, становясь от этого только глубже. В них не было ни игры, ни кокетства. Только спокойная, древняя печаль. — Тебе не понравится, — сказала она. — Там слишком тихо. И нет ни одного зеркала.

Ее слова легли между нами не как откровение, а как граница. Весь мой мир — это виртуозно аранжированный шум: звон хрусталя, шелест контрактов, хрип виниловой иглы и, главное, непрерывный, едкий монолог в собственной голове. Шум — это моя среда обитания, моя броня, мое алиби от тишины. Она же предлагала вакуум.

И в этой абсолютной, воображаемой тишине я впервые расслышал не ее тайну, а оглушительный гул собственного одиночества. Того самого, которое я так мастерски научился глушить дорогим алкоголем и чужим теплом. Это было не притяжение. Это был вызов. Предложение заглянуть в бездну, где нет отражений, а значит, некого обманывать. Даже себя.

Я притянул ее к себе, уткнулся лицом в ее волосы и прошептал единственное, на что был способен: — Я останусь на побережье. Обещаю не заходить вглубь.

Она ничего не ответила. Просто прижалась теснее, и ее дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула, утащив меня с собой на свои несуществующие острова, где нет ни прошлого, ни будущего. Только хрустальная музыка тишины.