О том, как корпоративная культура изобрела ритуал социального самоубийства, не дав жертве возможности написать предсмертную записку (с пространными рассуждениями о природе наёмного труда, метафизике трудовой книжки и экзистенциальном ужасе корпоративного этикета)

Начнем, как это часто бывает, с, казалось бы, частного и даже несколько гиперболизированного наблюдения, которое при ближайшем рассмотрении обнаруживает такую глубину цинизма и такую изощренную жестокость, что становится понятно: данная фраза — не просто метафора, а, скорее, рентгеновский снимок всей современной западной (и не только) цивилизации, где работа давно перестала быть способом заработать на хлеб и превратилась в главный, а иногда и единственный, источник идентичности, смысла и, если хотите, онтологической безопасности.

Здесь следовало бы сделать экскурс в протестантскую трудовую этику и её влияние на формирование капитализма, но, боюсь, это уведёт нас в дебри веберовской социологии, где мы рискуем застрять надолго. Ограничимся констатацией: Макс Вебер, конечно, всё объяснил про призвание и накопление, но вряд ли он предполагал, что в XXI веке люди будут определять своё место во вселенной через количество непрочитанных сообщений и статус в корпоративном чате.

Итак, давайте вглядимся в словосочетание «вынужденное увольнение». Уже здесь, в этом оксюмороне, спрятана целая философия насилия, замаскированного под объективную необходимость. Слово «вынужденное» выполняет примерно ту же функцию, что и «к сожалению» в письме с отказом: оно призвано создать иллюзию, что решение принято не людьми, а безличными обстоятельствами — рынком, кризисом, оптимизацией бизнес-процессов, синергией, чёрт бы её побрал. Это лингвистический аналог смягчающего обстоятельства: «Не я, а нож убил». Но если продолжить аналогию, то «вынужденное увольнение» — это именно просьба о смерти, только переведённая с языка человеческих эмоций на язык корпоративного этикета. Потому что для огромного количества людей потеря работы — это именно социальная смерть. Представьте себе человека — назовем его, допустим, Иван, — который последние шесть лет идентифицировал себя исключительно через свою должность.

Имя в данном случае как концепция выбрано намеренно, чтобы (в том числе) подчеркнуть массовость явления. Ведь Иванов — миллионы, и каждый из которых однажды услышит: «Мы вынуждены расстаться», которая по своей сути является светской версией средневекового отлучения от церкви. Только тогда отлученный терял право на спасение души, а сегодня — право на ипотеку.

Он не просто работает в компании, он — компания. Его утро начинается с проверки коммуникатора; его вечер заканчивается мыслями о незавершённых проектах; его друзья — это коллеги; его досуг — это корпоративы, а его чувство собственного достоинства измеряется размером бонуса и векторным расстоянием между не-криками от начальника. Он — идеальный винтик в корпоративной машине, и, как всякий винтик, он даже не подозревает, что машина может работать и без него, просто заменив его другим, более новым и блестящим Иваном.

И вот однажды, в ничем не примечательный вторник (почему-то увольнения всегда происходят во вторник или среду, никогда в пятницу, ведь пятница — наверное, это слишком жестоко, оставлять человека на выходные с этой мыслью), его приглашают в комнату для переговоров. Там уже сидит помощница босса — молодая женщина с сочувствующим, но непроницаемым лицом, и, если компания по-веберовски импозантна, то и эйчар, чья задача — сделать процесс максимально безболезненным, то есть максимально срежиссированным.

Есть печальная ирония в том, что аббревиатурная половина от HR содержит «Head», словно небрежность патологоанатома, бросившего на анатомические весы предпосылки к «Heart».