Как биться головой о стекло, называя это полетом или ремикс собственных травм с архитектурными ограничениями

Начнём с определения, которое, как это часто бывает с формулировками советских философов, обладает той редкой комбинацией концептуальной точности и почти издевательской нормативности, что заставляет сначала кивнуть, а потом надолго задуматься, не кивнул ли ты случайно в сторону собственного приговора. Итак, творческая личность — это та, что «выходит за пределы собственного прошлого опыта, привычек и проблем». Вдумаемся в эту фразу, потому что в ней, как в хорошо отретушированной фотографии советского парадокса, спрятано сразу несколько слоёв смысла, которые при ближайшем рассмотрении оказываются не столько портретом творца, сколько МРТ-снимком всей нашей нынешней культурной ситуации.

Здесь следовало бы сделать обязательное примечание о том, что советские мыслители, при всей их зашоренности идеологическими рамками, иногда формулировали вещи, что эти рамки переживали и начинали жить собственной жизнью, словно бабочка, вылупившаяся из гусеницы, не обязана помнить, какое именно дерево она грызла в прошлой инкарнации. Но мы, пожалуй, воздержимся от биологических метафор, чтобы не запутаться окончательно.

Что значит «выйти за пределы собственного прошлого опыта»? Например, перестать быть заложником биографии, где воспроизведение травмы как единственно возможный источник аутентичности. Условно говоря, не петь, например, о коммуналке только потому, что вырос в одной из них, а иметь возможность — и, главное, способность — рассказать о чём-то, чего не пережил лично, но что стало доступно благодаря силе воображения, интеллектуальной интуиции или просто метафизическому любопытству. Это, если хотите, требование трансцендентности как условия творчества. Не просто сублимации, не просто переработки боли в текст, а именно выхода за пределы, прыжка в неизвестное, где твой личный опыт — не приговор и не единственный ресурс, а лишь трамплин.

Уместно вспомнить известное различие между сублимацией и трансценденцией, которое Фрейд, скорее всего, не одобрил бы, но которое Ницше, вероятно, оценил бы по достоинству. Сублимация — это когда ты превращаешь свою боль в искусство, оставаясь внутри боли. Трансценденция — когда ты выходишь за пределы боли настолько, что она перестаёт быть твоим главным определителем. В первом случае ты — пациент, который научился красиво рассказывать о своей болезни. Во втором — врач, который, возможно, сам когда-то болел, но теперь видит болезнь со стороны.

И вот здесь мы подходим к Хаски. Или, точнее, тому культурному феномену, что заставил некоторых забыть, что это и порода ездовых собак, — кого не только поклонники, но и вполне респектабельные критики называют «новой поэзией», «голосом поколения», «честным высказыванием» и прочими эпитетами, которые обычно зарезервированы для тех, кто умеет попадать в нерв. Он, безусловно, талантлив. Его тексты обладают той редкой способностью вызывать физиологический отклик — мурашки, ком в горле, желание немедленно выпить или, наоборот, завязать. Но если применить к нему по-советски философский критерий, то происходит странное: он оказывается не творческой личностью.

Он оказывается идеальным, высококачественным, почти хирургически точным сублиматором. Он воспроизводит боль многоэтажек с такой достоверностью именно потому, что эта боль — его собственная. Он не выходит за пределы опыта, он углубляется в него. Он роет шахту вертикально вниз, вместо того чтобы строить мост горизонтально — в сторону другого, незнакомого, не пережитого лично.