Ох, свобода... Слово-то какое — ветер, степь, ковыль, раздолье! А на поверку выходит — клетка, только большая, на весь белый свет, и прутья у нее из собственного эгоизма, невидимые, но крепче стальных.

Был у меня один знакомый, из породы вечных странников, перекати-поле по паспорту. Судьба столкнула его с моей хорошей приятельницей — девушкой основательной, с огнем в очаге, из тех, кто умеет делать дом из первой попавшейся квартиры, а жизнь — из череды будней. Так он ей, понимаешь, гимны свободе пел. «Мне,— говорит,— без воли — никак. Как рыбе без воды. Свобода — моя религия!»

И что же это была за религия? Вечный чемодан без ручки, который и нести тяжело, и бросить жалко. Сегодня — здесь, глазками хлопает, завтра — в Дубайск намылился, послезавтра — в США, а там, глядишь, и на речку, к камышам. «Я не планирую,— с пафосом вещал он.— Планирование — удел скучных обывателей. И ты, если хочешь быть со мной, будь свободной как птица. Хочешь — лети за мной, хочешь — нет, хочешь — вообще в Гималаи подайся. Я не держу, ты же свободный человек!»

Только вот такая «свобода одного» — штука странная. Она как бумеранг, который возвращается и бьет по затылку того, кто рядом. Вроде и не привязывают тебя, а ты уже на привязи, потому что его великая свобода заключается в праве плевать на твои желания, прикрываясь красивым фантиком.

Что есть свобода в отношениях? Господь его знает. Может, это когда два человека так крепко друг друга любят, что им и запоров никаких не надо — сами никуда не денутся. А может, это когда ты точно знаешь: уйдешь — и мир не рухнет, но останешься — потому что именно здесь, в этой точке, твой настоящий дом.

Короче, минуло ему тридцать. Обязательств — ноль целых ноль десятых. Свободы — хоть залейся, хоть захлебнись. А ей, представьте, хотелось банальной, пошлой, немодной теперь человеческой жизни: свое гнездышко, чтобы стены не просто обоями были оклеены, а памятью; чтобы дети по полу кувыркались; чтобы планы не на неделю, а на десятилетия вперед, пусть карандашом, но чтобы стержень был. Не хотелось ей этого инфантилизма перезрелого, этой игры в вечного мальчика, которому уже ближе к сорока, а он все в индейцев играет.

Разбежались. Как в море корабли, как в небе самолеты.

И что же? Через год она замуж вышла. Всё у нее сложилось: и дом — полная чаша, и планы — до горизонта, и скоро, слышно, детский лепет в коридоре зазвенит. Всё путем, всё по-людски.

А наш «свободный художник» очнулся. Прозрел, как слепой у источника. Говорит сидел, сидел, на остывший чай смотрел, а потом приперся ко мне. Пришел, понимаешь, с бутылкой коньяка, с кислой миной, уставился глазами, полными тоски, и спрашивает:

— Диана, ну что мне делать? А? Ну хоть у себя, напиши где-то, может у нее екнет..

Я на него гляжу — вроде мужик взрослый, а глаза, как у потерявшегося щенка, которого забыли забрать из приюта. И так мне это знакомо, до боли знакомо. Сколько их таких перестояло на моем пороге, сколько таких вот «свободных» потом в дверь ломились, когда поезд уже состав разобрал и рельсы сдал в металлолом.

— Что делать? — говорю. — А ничего, милый. Поздно. Опоздал ты на этот поезд. Теперь только электричками, с пересадками, да и то — билетов нет, все продано. Он мне: — Но я же люблю ее, понял вдруг! А она замужем. И свобода эта... на фиг она сдалась, свобода, если одному подыхать в этой свободе?

— А ты, — говорю, — раньше думал? Когда она тебе про дом говорила, про детей, про планы? Ты же ухом не вел, ты же ей про США свои заливал, про великую участь перекати-поля. Она тебе сердце на ладони несла, а ты его — в чемодан, и по ветру.

Сидит, молчит, коньяк в рюмке крутит.

— Понимаешь, Диана, — говорит он тихо, — мне ведь сейчас уже ничего этого не надо. Ни Дубайска, ни Штатов, ни речки с комарами. С возрастом, оказывается, хочется просто борща на плите, чтобы на всю квартиру пахло. Детского смеха из комнаты. Звука стиральной машинки, знаешь, когда она отжимает и гудит так уютно, по-домашнему. А я это всё променял на ветер.