Читая свежий номер Le Monde, я наткнулся на цифру, которая с первого взгляда кажется далёкой: инфляция в еврозоне выросла до 2,5% — с 1,9% в феврале. Европа, евро, Ормуз — казалось бы, что нам до этого. Но я отложил кофе и стал читать дальше
Иран заблокировал Ормузский пролив, через который проходит около 20% мирового нефтяного и газового трафика. Энергетическая компонента европейского индекса мгновенно отреагировала: плюс 4,9% в марте после минус 3,1% в феврале. Bloomberg фиксировал рекордную волатильность нефтяных фьючерсов уже в первые дни — рынки реагировали не на реальный дефицит, а на ожидание дефицита. Россия — крупнейший экспортёр нефти, и когда глобальные цены скачут на спекулятивной панике, это прямо влияет на доходы бюджета, курс рубля и внутренние цены на топливо. Это не абстрактная европейская история.
В октябре 2022 года инфляция в еврозоне достигала 10,6%. Тогда другие факторы были источником шока для Европы. Сейчас источник другой — но механизм тот же. И высокие мировые цены на нефть, выгодные бюджету в моменте, внутри страны транслируются в рост цен на бензин и логистику — Росстат фиксировал эту связь неоднократно.
Лагард говорит, что европейский бизнес теперь поднимает цены быстрее — потому что помнит 2022-й. Это инфляционная память. Российский потребитель знает её не хуже: по данным ЦБ РФ, инфляционные ожидания населения в начале 2026 года держатся около 13% — существенно выше фактической инфляции. Люди ждут худшего, и это ожидание само становится фактором роста цен. Круг замыкается.
Структура европейской инфляции — услуги плюс 3,2%, продовольствие плюс 2,4%, энергетика плюс 4,9% — веерный удар, не одноканальный. В России логика схожая: продовольственная инфляция по итогам 2025 года держалась в диапазоне 9–11%, ключевая ставка ЦБ остаётся заградительной для роста. Давить инфляцию ставкой — значит давить и экономику. Это та же дилемма, что у ЕЦБ, только с другими вводными.
Мы привыкли воспринимать инфляцию как внутреннюю проблему с внутренними решениями. Стоит взглянуть на нее под другим углом.
