Моя учительница по балету. Татьяна Сергеевна. Прозвище за глаза — «Монумент». Потому что спина — как струна, а лицо — мраморное такое, без трещин. Ей было сильно за пятьдесят, она легко надевала вставала на пуанты посреди урока, и мы, сопливые, видели: вот она, женская форма жизни, которую не согнуть ни временем, ни горем. Руки — отдельная песня. Длинные, живые пальцы, будто она всю жизнь не станок держала, а пряла тончайшую нить. И на безымянном — кольцо. Старое, потёртое. Никогда не снимала. Даже когда мы после репетиции драили пол за кулисами — кольцо при ней.

Я потом уже, годы спустя, вызнала у старших. Ей было тридцать. Он — лётчик. Или не лётчик, сейчас уже не важно. Обычная трасса, обычный грузовик, встречная полоса — и всё. В один вечер. И больше она ни на кого не посмотрела. Ни разу. Ее подруги шушукались: «Тань, да очнись, жизнь-то идёт». А она плечами поведёт — и в класс. Хлоп — и на середину. И растягивает нас до хруста, до слёз.

Я уже окончила балетную школу, уехала, поступала, потом приезжала на каникулы. И однажды вечером мы гуляли с ней по парку — листья, фонари, скамейки мокрые. Идём, молчим. А она всё такая — прямая, лёгкая, даже в обычном пальто как на сцене. И тут меня прорвало, смелая стала, взрослая я ж, 18 же лет стукнуло мне тогда. Говорю: «Татьяна Сергеевна, ну как же вы? Такая красивая, умная — и одна всю жизнь. Дочку одну растили. Почему?»

Она остановилась. Посмотрела на меня — спокойно, без зла. Помолчала. А потом сказала: «Понимаешь... таких больше нет. А другие — это уже не он. Зачем людей обманывать?»

Я тогда ляпнула, по-детски ещё: «А что же такое любовь?»

Она не засмеялась. Только голову чуть набок склонила. «Любовь, — говорит, — это когда ты встретила — и всё. Дальше уже не хочешь выбирать. Можно только верность хранить. Или врать. Я выбрала первое».

И она говорила это всегда. Даже когда к ней подкатывал ухажёр из оркестра — такой кудрявый скрипач с ямочками на щеках, весь из себя галантный, приносил ей в раздевалку кофе и билеты в кино. «Таня, ну сколько можно», — говорят, мужик видный, не пьёт, дочку твою обожает. А она ему прямо в глаза: «Серёжа, вы хороший. Но таких, как он, больше нет. А вы — это не он». Скрипач потом полгода ходил сам не свой, а она даже бровью не повела. Потому что не умела врать. И не хотела.

Она умерла лет десять назад. В её каморке при учительской нашли — пуанты, стопку пластинок с «Лебединым» и его выцветшую фотографию у зеркала. И я иногда думаю: может, она была счастливее всех этих вечно спешащих, вечно ищущих, вечно недовольных? Потому что она уже нашла.

Короче. Живите как хотите. Но если на вашем пути попадётся такая женщина в балетном классе — не лезьте с дурацкими вопросами. Просто делайте плие. И молчите.