А ещё был Коля. Мы жили в одном дворе, я уже тогда балетом бредила, а он занимался в какой-то самодеятельной студии — ну, тянулся, махал ногами, очень хотел. И пацаны во дворе это чуяли за версту. «Балерун! Чмо в коготках!» — кричали. И плевали вслед. И били. Коля был тихий, малюсенький для своего возраста, с длинной шеей — как раз лебединой. Он не умел давать сдачи. Только закрывался руками и скулил от ударов.

А я — маленькая, хрупкая, тоненькая, в нежных нарядах, которые мне тщательно подбирала мама. Мне было лет двенадцать. И я почему-то не могла пройти мимо. Не потому, что Коля мой друг (мы даже не дружили особенно). Не потому, что я его жалела (жалела, но это не главное). А потому, что внутри поднималось что-то тяжёлое, горячее — и я хватала первую попавшуюся палку и лезла в эту кучу мальчишек. Они были старше, сильнее, их было трое или четверо. Но я орала и махала палкой, пока они не разбегались. Потому что чувство справедливости во мне оказалось сильнее страха. Сильнее всего, чему меня учили дома. Несколько на одного, разве это честно?

И ни одного удара в ответ я не помню. Видимо, в страшном гневе я ещё с детства опасна или девочек бить стремно было?

Ведь мальчишки моего времени — они такие злые, суровые пацаны. Другого языка не понимали. Только палку и крик. И силу.

Коля потом уехал. Кажется, в Питер, поступал в Академию Вагановой. Не знаю, поступил ли. Мы потерялись. А палки те давно сгнили. Но я иногда во дворе, когда вижу, как обижают слабого, всё так же лезу. Уже без палки — словом. Или просто становлюсь рядом. И слава богу.

Вот поэтому я много пишу про балет. Потому что балет — это не только пуанты и пачки. Это ещё и про то, как не дать себя сломать.

И как заступиться за того, кто не умеет махать палкой. А на балет я хожу мало. Кто читает меня, видел почему.

Потому что оттуда, со сцены, эта правда не всегда видна.

А мне нужна правда. Даже если она в грязном дворе и с палкой наперевес.