В комнате было душно. За высоким окном, выходящим на север, серое небо лежало на крышах домов ровным, безрадостным слоем. Я сидел перед светящимся прямоугольником монитора и чувствовал, как медленно, но верно во мне угасает та искра божественного огня, которую называют вдохновением. Причина тому была самая прозаическая: я не понимал, чего от меня хотят. Заказчик, человек добрый, но, как оказалось, лишённый дара выражать свои мысли в словах, изложил задачу примерно так: — Сделайте красиво. Но чтобы современно. Но не слишком. И чтобы душа радовалась. Я пробовал уточнить. Я задавал вопросы, которые казались мне прямыми и ясными, как полевые дороги в ясный день. — В чём, по-вашему, главный недостаток старого дизайна? — Да он какой-то... не такой, — отвечал заказчик, глядя куда-то в сторону. — Какую цветовую гамму вы предпочитаете? — Тёплую. Но холодную тоже. В общем, чтобы на месте. И в этот час, глядя на пустой холст экрана, я вдруг отчётливо и с какой-то даже пугающей ясностью осознал, что превращаюсь в неандертальца. Да, именно так. В того самого древнего человека, который сидит у входа в пещеру, сжимая в руке тяжёлую дубину, и с тоской смотрит на угасающий костёр. Ему добыли огонь. Ему показали, как он горит. Но когда костёр погас, никто не объяснил ему, как возжечь его вновь. Заказчик ушёл. Остался я, несколько десятков макетов, которые уже казались мне бессмысленными, и тишина. Тишина была такая, что в ней можно было услышать, как тикают секунды моей жизни, уходящие в никуда. Я начал перебирать варианты. Один за другим. Как чётки. Вот первый — строгий, академичный, с правильными пропорциями и ровными отступами. «Нет, — сказал мне внутренний голос голосом заказчика. — Слишком чопорно». Вот второй — живой, игривый, с округлыми углами и золотой серединой между серьёзным и весёлым. «Не то, — возразил тот же голос. — Слишком легкомысленно». Вот третий. Вот пятый. Вот десятый. К исходу второго дня я перестал различать оттенки серого. Мне казалось, что весь мир стал плоским, лишённым теней и глубины. Я чувствовал себя не творцом, а закройщиком, который без мерки и выкройки шьёт костюм на невидимку. И тогда я сделал то, что должен был сделать с самого начала. Я перестал гадать. Я взял и выложил все макеты перед заказчиком. Все до одного. Хорошие, плохие, странные, откровенно неудачные. Я не прятал их за папками и не стыдливо называл «промежуточными вариантами». Я швырнул их на стол, как карты, и сказал: — Вот. Выбирайте. Он долго молчал. Потом водил пальцем по экрану, как слепой по Букварю. А потом ткнул в один, самый неприметный, самый спокойный, и сказал: — Вот этот. Я посмотрел. Это был тот самый макет, который я сделал первым. Самый первый. Ещё до того, как начал терзаться сомнениями. Тогда, в прошлую среду, я сделал его на одном дыхании, без оглядки на чужие вкусы и страхи. А потом спрятал, решив, что он слишком прост, слишком очевиден, слишком... правильный. — Он, — повторил заказчик. — Только кнопку сделайте круглой. Я сделал кнопку круглой. И мир встал на место. В тот вечер я сидел у окна, смотрел, как зажигаются фонари, и думал о природе неандертальца. О том, что мы зря смеёмся над этим древним родственником. Ведь неандерталец — это не про глупость. Неандерталец — это про состояние, когда ты должен решить задачу, не имея ни карты, ни компаса, ни даже звёзд над головой. И единственное, что тебе остаётся — это идти. Наощупь. Падать. Вставать. Пробовать снова. И — о чудо! — в какой-то самый тёмный час ты вдруг понимаешь, что шёл не зря. Что все эти метания, сомнения, пустые макеты и бессонные ночи были нужны. Не для того, чтобы угодить заказчику. А для того, чтобы вытащить на свет то, что он сам в себе разглядеть не мог. Я допил остывший чай, закрыл ноутбук и почувствовал что-то похожее на покой. Не гордость, нет. Даже не удовлетворение. Просто тихую уверенность в том, что в следующий раз, когда передо мной сядет человек и скажет «сделайте красиво», я не схвачусь за голову. Я просто сделаю первый вариант. А потом — ещё девятнадцать.