XX век определялся борьбой за контроль над физическими средствами производства, потому что прошел в индустриальной парадигме — в ней же оперировали и рабочее движение, и идеологии. Отчуждение порождало системные политические платформы и радикальные контркультуры. Так, скинхеды синтезировали пролетарскую идентичность с идеями расовой чистоты, сформировав реакционный ответ на экономическую маргинализацию. Параллельно разворачивалась борьба за гражданские права (расовая сегрегация, права женщин). Во всех случаях основным вектором конфликтов оставалось перераспределение материальных благ, базовых свобод и политической репрезентации.

Предполагаю, что конфликты XXI века будут базироваться на когнитивно-биологических феноменах. Судите сами: индустриальный пролетариат (рабочие на фабриках) заменен алгоритмическим прекариатом (высококвалифицированные с низкой социальной защищенностью), монополия на финансовый капитал трансформировалась в монополию на вычислительные мощности, массивы данных и биотехнологии, а новая линия напряженности проходит между владельцами автономных систем и теми, чей труд обесценен искусственным интеллектом.

Ключевыми факторами расслоения становятся когнитивная суверенность, доступ к генетическим модификациям, нейроинтерфейсам и технологиям продления жизни, а также климатическое неравенство.

Нащупаем некоторые слабые сигналы:

1. Забастовки творческих профсоюзов против генеративного ИИ. Да, от них откупились финансовыми компромиссами, конфликт исчерпан, забастовок масштаба голливудской больше не было. НО раз алгоритмическая замена когнитивного труда неизбежна, то и финансовое купирование будет работать исключительно в переходный период до достижения автономными системами паритета с человеческим качеством производства. И вот тогда появится политическое представительство.

2. Судебные иски против технологических корпораций за скрапинг данных. Да, пока что иски инициируются самими корпорациями для передела рынка, а вовсе не для защиты прав граждан. НО сама природа таких исков подтверждает формирование нового базового актива. Раз данные стали эквивалентом территорий, то внутрикорпоративная борьба за ренту (между феодалами) предшествует неизбежному конфликту за право собственности на цифровой след между платформой и пользователем (феодал и крестьяне). И вот тогда начнется радикализация дата-сообществ.

3. Ресурсное выживание и радикализация климатического активизма. Да, пока она носит перформативный и популистский характер. НО текущий активизм — симулякр, настоящая радикализация активируется при системном разрушении базовой инфраструктуры жизнеобеспечения (дефицит воды, температурные аномалии — уже есть точки напряженности в конкуренции домохозяйств с бигтехами за воду и электричество). И вот тогда перформанс сменится ресурсным терроризмом и физическим уничтожением инфраструктуры.

4. Появление концепций сетевых государств и автономных городов — ранняя стадия инфраструктурного сепаратизма элит, готовящихся к изоляции от климатических и социальных кризисов. Да, пока что такие проекты функционируют преимущественно как инструмент сбора венчурного капитала с доверчивых инвесторов. НО параллельно реальный инфраструктурный сепаратизм элит реализуется неформально: через приватизацию безопасности, создание автономных энергетических микросетей и скупку климатически устойчивых земель (Цукерберг и бункер на Гавайях).

Таким образом, системная несправедливость XXI века заключается в необратимой биологической и когнитивной стратификации. Условная организация Ватикан это уже начинает понимать, а, скажем, условная партия КПРФ — пока нет.

Продолжим в следующем посте.