Ты, будучи уже мёртвым (а это, между прочим, единственное законное основание не присутствовать на собственной поминальной речи, но ирония в том, что ты присутствуешь — в каждом из них), задумал этот утренник как последний, ядерный аргумент против тех, кто думал, что знает тебя. Ты хотел, чтобы пришли все эти «разовые» люди и своими молчаливыми, неподтверждёнными знаниями о настоящем тебе разбили сомнения остальных. Не чтобы им стало больно. А чтобы они наконец увидели: вы никогда меня не знали. А вот эти, с кем я пересекался по полчаса, — знали. Потому что они не пытались меня запереть в себе. Они просто смотрели.

И самое невыносимое — это то, что эти «свидетели» сами не понимают своей роли. Они придут, если вообще придут (у них ведь тоже есть оправдания не приходить — «мы мало общались», «это было бы странно», «я не уверен, что он меня запомнил»). Но если придут — они не произнесут речей. Они постоят в углу, выпьют компот, перекинутся парой фраз с такими же случайными, как они. И уйдут. И никто из «настоящих близких» не спросит их: «А каким он был на самом деле?» Потому что им страшно услышать ответ.

А ответ был бы простым и ужасным: «Он был таким же, как вы. Только не с вами. С нами он был собой. И это было так легко, что мы даже не поняли, как это редко случается. Спасибо, что позвали. Жалко, что при жизни не догадался собрать нас не на похороны, а на свой день рождения. Мы бы пришли. Правда. У нас не было бы оправданий. Потому что с ним — даже за десять минут — хотелось быть. А с вами, которые "знали его всю жизнь", — не хотелось даже сейчас».

И вот это — то самое «разбивание сомнений». Только разбиваются они не об истину, а об отсутствие смелости устроить такую вечеринку при жизни.