Итак. Суббота. Для всех — выходной, а для меня — время для творчества. И для того чтобы приоткрыть дверь в самый странный кукольный театр, который когда-либо ставили в промозглом городе на Неве. Вы когда-нибудь видели, как танцуют скелеты в костюмах от Brioni? Как роботы падают ниц перед алтарём импортозамещения? Как в зеркальных залах дворцов водят хороводы бледные люди с пустыми глазами и табличками «спикер»? Добро пожаловать на ПМЭФ. Питерская версия. В стиле человека, который любит готику, швы на лицах и грустных клоунов.

Сцена первая. Невский проспект, который помнит Достоевского Город затянут серым одеялом. Дождь льёт так, будто сам Нептун решил помыть косточки всем, кто приехал «обсуждать суверенитет». По мокрым мостовым ползут чёрные лимузины. Из них выходят фигуры в длинных пальто. Лица — словно вылеплены из сырой глины. Улыбаются механически, на секунду дольше положенного. Кажется, если копнуть глубже — под воротником обнаружатся заводские пломбы. Их встречают другие. С табличками «волонтёр». Одеты в одинаковые тёмные жилеты. Им велели улыбаться. Они улыбаются. Глаза при этом мёртвые, как у рыбы на рынке. Добро пожаловать на форум. Забудьте то, что вы видели раньше. Здесь каждый жест — часть большого механического балета.

Сцена вторая. Выставочный зал. Храм пустоты Огромное помещение. Потолки уходят в серую бесконечность. Стекло, бетон, чёрная вода в декоративных прудах. Сотни стендов. Но они похожи на надгробья. На каждом — табличка: «Импортозамещение», «Технологический суверенитет», «Налоговая оптимизация». Люди ходят кругами. Галстуки завязаны удавкой. Карманы оттопырены — там лежат ненужные визитки и мятые программы выступлений. Гул голосов похож на жужжание мух над банкой варенья. В центре — сцена. Два робота. Их готовят к бою. Техники в чёрных комбинезонах колдуют над проводами. Роботы похожи на неудачные эксперименты Франкенштейна: один глазастый, второй с клешнёй. По команде «фас» — первый падает. Нелепо, как тряпичная кукла у которой перерезали нитки. Второй замирает, потом медленно поворачивается к упавшему и… издаёт звук, похожий на плач сломанной стиральной машины. Зал смеётся. Но смех этот — как треск старых костей. Роботы проиграли. Но говорят, их души переселились в новые тарифы на подключение газа.

Сцена третья. Кулуарная. В которой говорят шёпотом Маленькая комната без окон. Стены цвета запёкшейся крови. Кожаные кресла скрипят, как старые гробы. Бледные мужчины наклоняются друг к другу. Слова: «параллельный импорт», «ключевая ставка», «валютный коридор». Говорят тихо, потому что боится, что микрофон в фикусе запишет. Один чиновник вертит в руках спелую сливу. Сжимает. Сок течёт по пальцам, капает на белоснежную скатерть. Он смотрит на эту каплю и улыбается. Улыбка неживая. Такие бывают у кукол на чердаке, когда они притворяются, что рады хозяевам. — А знаете, — шепчет он, — налоги с малого бизнеса собрали почти пять триллионов. Представляете, сколько теперь скворечников построят? Никто не смеётся. Потому что все знают: скворечники эти — из картона. И в них уже сидят вороны с острыми клювами.

Сцена четвёртая. Фуршет. Траурный вальс Длинные столы. Чёрная икра — как мелкие угольки. Красная рыба — словно ломтики сырого мяса. Шампанское пузырится, будто последний вздох утопленника. Бокалы поднимают за «синергию». Но руки дрожат. Женщина в чёрном платье с седой прядью (похожа на вдову из старых готических романов) берёт микрофон и объявляет: — А теперь — волшебство! Зажигается тусклый свет. Из угла выезжает человек-паук (костюм мятый, одна линза треснута). Он раздаёт детям шарики. Дети не рады. У детей тоже серьёзные лица, как у членов правления. Один мальчик спрашивает: — А когда закончится форум? Мне завтра в школу, налоговую декларацию сдавать. Он шутит. Но никто не понял, шутит ли.

человек, кто же он такой? А есть ли он вообще? Давайте быть живым. Люди.