Как меня встретил Ростов-папа.)

Ростов встретил меня не просто солнцем — он встретил меня терпким запахом нагретых камней, за которыми стояли десятилетия. Это был город, который не притворяется вечным: он носит свои морщины с достоинством. Одни дома пережили песчаные потоки времени, оставив на фасадах глубокие шрамы — словно у города местами был кариес, но это не разрушало его, а делало живым. Потому что только живое — стареет. Только настоящее — трескается по швам, но продолжает дышать.

Южный город утопал в зелени, и его архитектура напоминала мне слоёный пирог человеческой дерзости: от барочных завитков до хай-тека, от резных наличников до холодного стекла. Всё это соседствовало, спорило, но не враждовало. Как мы сами — спорим с собственным прошлым, но не можем его отменить.

Я вышел из такси, будто из пещеры, с багажом, испачканным следами трёхнедельного скитания, и застыл перед массивным двухэтажным домом. Широкие коричневые ворота из железа казались вратами не в чужой двор, а в собственную молодость, которую я почти забыл.

Встретила меня семья Михаила — его жена Ольга, чьё возвышенное спокойствие могло бы удержать тайфун, и две дочери, чьи имена я намеренно оставлю за кадром, потому что в этой истории важна суть. Старшая — плавно-порывистая , вдохновлённая жизнью, младшая — словно ртуть: постоянно то на кольцах резвится, то на брусьях, то на странных приспособах, которые, кажется, изобрела сама для проверки гравитации. Она занимается альпинизмом, и я смотрел на неё и думал: вот же — человек, который с детства знает, что опора — это не пол, а твой собственный хват.

Миша был занят — у него шла подготовка к закрытию сезона. Он руководит молодёжным драматическим театром в Ростове-на-Дону, и в этом было что-то символичное: друг, который когда-то строил здания, теперь строит души. Мы договорились встретиться на просторной крытой веранде внутри садика — месте, где зелень сплеталась с тенью так естественно, что время замедлялось.

И тут — звонкий лай. Пеппа. Собака, похожая на сеттера, но ростом со спаниеля, цвета варёной сгущёнки. Она обнюхала меня с серьёзностью таможенника, одобрила и тут же принесла свою главную ценность — голубого осьминога. Щупальца игрушки мотылялись во все стороны, когда она бежала, и в этом было столько чистой радости, что я на мгновение позавидовал её миру: где любовь — это всего лишь мягкая игрушка и признание нового друга.

А ещё был белый кролик Снежок. Он вёл себя как собака: повторял за Пеппой каждое движение, ложился на кафель животом, вытянув задние лапки назад в стороны — как лягушка в глубокой медитации. Они бегали в свободном выпасе вдвоём, и когда я пытался погладить кролика, Пеппа ревновала — мягко, но настойчиво отгоняла его, подставляя под мою руку собственную голову. И я поймал себя на мысли: так же и мы — иногда боимся, что нас заменят, и не замечаем, что нас достаточно просто за то, что мы есть.

Вечером Миша извлёк из закромов бутылку виски, которого уже давно не производят. Мы не пили — мы приобщались к культуре крепких напитков, как он иронично заметил. А на самом деле — мы пили время. Тёплое, терпкое, с дымком ушедших годов.

Мы вспоминали Братск. Техникум: я — на механика, он — на строителя. Оба спортсмены: я боролся, он бегал на лыжах с винтовкой, хотя и к борьбе приобщался. Вспоминали окрестности города, где мы тусили подростками, где снег хрустел под ногами так громко, что казалось — весь мир слышит наши секреты. Как работали тренерами-воспитателями в Северном Артеке. Жаль, что тот проект, мощный, государственный, раздербанили на части — и теперь он служит не детям, а чужим кошелькам. Капиталисты, как мы тогда говорили, растащили его под свои эгоистичные нужды. Но в голосе Миши не было злобы — была констатация. Мудрая, взрослая, почти буддистская.

Мы говорили о том, как много наших сверстников уже почили в бозе. Слишком много. И когда замолкали, слышали, как за окном шелестит листва — будто они, ушедшие, тоже слушают. Но мы — ещё здесь. И порох, как выяснилось, не растрачен.

Оба мы изменили профессию. Я — с механика на тренера и психолога.