Вышел финальный, пятый выпуск подкаста «Контуры наследия», который мы записывали совместно с образовательной платформой "Софт-Культура" 🫶
— без гостей, только мы с Викой, пытаясь собрать мысли после трёх разговоров с шестью профессионалами: антропологом, архитектором, реставратором, социокультурным проектировщиком и двумя зарубежными экспертами по охране наследия и городской среде.
Начали с самого сложного — где границы наследия. Убедились: статус ОКН не равно наследие, единого «момента превращения» нет — объект становится наследием на пересечении личного переживания ценности, акта передачи, исследовательского знания и практик заботы. Иногда это работает через государственный статус, а иногда вопреки нему: объект без статуса ОКН может быть даже более «присвоенным» людьми — волонтёрами, донорами, исследователями — чем охраняемый памятник.
Дальше говорили про язык. В рамках услышанного в подкасте мы можем выделить четыре группы языка (на самом деле их больше и устроены они сложнее, но этого оказалось достаточно, для иллюстрации закономерности) — юридический, экспертный, активистский и повседневный — с разной властью. Экспертный решает, что назвать наследием; юридический определяет, кто имеет право влиять на наследие и сохраняет материальную базу, но не убеждает в её ценности; повседневный точнее описывает то, что людям дорого, но институционально почти невидим.
Здесь мы вышли на понятие британской исследовательницы Лораджейн Смит — «авторизованный дискурс наследия» (AHD). Да, это реально работает и оспаривать теорию достаточно сложно.
Смит говорит: наследия «самого по себе» не существует — это способ говорить и думать о прошлом, придуманный людьми. AHD ценит большие памятники, мнение экспертов и идею «общей истории нации», а всё остальное считает неважным. Проще: этот дискурс сам решает, что достойно называться наследием, и не пускает в своё поле внешних акторов. Это язык, который создали и используют профессионалы — реставраторы, историки, чиновники; их мнение становится главным правилом для всех остальных.
Смит и Эмма Уотертон подчёркивают: этот дискурс работает как «здравый смысл» — то, что все считают само собой разумеющимся, поэтому люди соглашаются с ним, не задумываясь, откуда он взялся. Фуко писал о похожем: власть дискурса — в том, что он выглядит «нормальным». Из-за этого одни истории становятся важными, а другие пропадают из внимания — так формируется коллективная память.
В статье 2013 года Смит объясняет: это мышление возникло в XIX–XX веках, когда европейские архитекторы и археологи решили спасать прошлое силами экспертов. Позже идея стала международной нормой через UNESCO и ICOMOS, оставляя мало места мнению сообществ.
Правда, последние 5–10 лет эти организации системно включают ценности локальных сообществ и работу с «плюральными, диссонирующими» аспектами памяти в свои методологии.
Мы понимаем, что проблема российского поля не только в том, чей язык признаётся правильным, но и в том, кто вообще может присвоить наследие себе как часть памяти и среды. Это отдельная большая тема о травме общества (её в подкасте нет).
Третий блок — про регулирование. Он оказался самым напряжённым: здесь разговоры о ценностях и языке упираются в реальные решения, статусы, зоны охраны. На примере России и Германии мы слышали, что регулирование работает лучше не там, где карает, а где оно более гибкое и включает исследования повседневности (даже «маргинальной» с точки зрения экспертного AHD), работу с сообществами и понимание экономических контекстов — постепенно становясь инструментом реальной заботы, а не просто запретом.
Подкаст не дал единого ответа на вопрос «что есть наследие». Но дал карту языков, дискурсов и конфликтов, в которых можно искать своё место.
Я осталась очень довольна: кажется, нам удалось показать сложность поля и подтолкнуть кого-то к размышлениям) А у нас впереди еще много работы
→ Введение. Зачем нам еще один разговор о наследии? → Выпуск 1. Границы наследия → Выпуск 2. Язык и власть → Выпуск 3. Наследие и практика → Эпилог. Итоги обсуждения
