ЧАСТЬ 1.

Есть такая категория соискателей на рынке труда. Когда их спрашивают: «Что ты умеешь?», они говорят: «Я могу всё».

Серьезные HR-директора в этот момент обычно брезгливо морщатся. Для них это маркер либо инфантила с раздутым эго, либо хронического безработного. И знаете что? В узких мирах — там, где правят корпоративные правила и отчёты, — эти директора абсолютно правы.

Но есть задачи другого порядка. Уникальные. Экстренные. Грязные. Невозможные. Те, где нужно выйти за рамки должностной инструкции, здравого смысла и инстинкта самосохранения. Вот тогда корпоративный планктон разводит руками, а вперед выходим Мы — Федоты-стрельцы из сказки Филатова. Люди, которым говорят: «И сумей мне раздобыть то, чего не может быть!». И ведь идем. И делаем.

Мне 51 год. Я наполовину состою из СССР, а вторая половина у меня отлита из кузбасского угля и сибирской закалки. Мы росли не в смартфонах, наши родители не заказывали нам развивающие курсы по выходным. Нашей няней была улица. Игрушки мы строгали сами из того, что валялось под ногами, коленки были зелеными от подорожника, на который плюнул и приложил к ссадине, а решение проблем принималось мгновенно: даже если было страшно или непонятно. Этот навык договариваться с реальностью вбивается намертво на всю жизнь.

Компьютерные игры появились уже у наших детей. А нас учили другие игры: лазать по деревьям, строить шалаши и уметь в случае чего починить велосипед куском проволоки и матом. Поэтому мозг у нас устроен не так, как у сегодняшних молодых ребят, которые в двадцать лет уже программисты, но отвертку в руках не держали. У нас мозг — это такой швейцарский нож, только без правил безопасности и замотанный синей изолентой.

В 16 лет, чтобы купить костюм (молодому парню он был нужен позарез на выпускной из школы), я пошел на шахту опрессовывать шланги высокого давления для гидравлических крепей. Охрана труда тогда лютовала меньше, а мужики были побрутальней и учили жизни, жизни с гранитными аргументами. В шестнадцать лет я уже знал, что такое держать в руках не смартфон, а железку, которая может убить, если её не уважать.

И это была просто «жизнь». Жизнь в своём доме в поселке, где рассвет наступает раньше будильника, а закат — позже твоего желания спать. Где зимой нужно встать в пять утра, чтобы печь не выстудила дом, а весной — перетаскать тонны навоза, да и скотина сама себя не накормит. А сколько было строек и благоустройства двора и подсобных сараев, гаражей, бань и парников. Батя у меня был суровый и справедливый, сильный и умный, сделал из меня настоящего мужика, умеющего в свои молодые годы и кувалдой играючи столбы забивать, и электросваркой владеть, и оштукатуривать стены.

Помню те августовские ночи: после огорода, строек и чана картошки с комбикормом для поросят садишься на скрипучий велосипед, едешь на реку. Река тёплая, августовская, пахнет тиной и уходящим летом. Ныряешь в неё — и всё, тебя нет… Выныриваешь — и слышишь: где-то идёт поезд, дальний, ночной, гудит так протяжно: «Тууууу-Тууууу». Он увозит людей в другие города, в другую жизнь. И ты стоишь в теплой воде и слизываешь капли с губ, смотришь в небо, где уже загораются звёзды, и понимаешь: твоя жизнь — она тоже поезд, только без расписания.

Девяносто второй год. Я в Новокузнецке, учусь на технолога, а вокруг — слом эпох. Деньги — фантики, институт — как проходной двор, а на улицах — лихие ребята, которые могут отобрать не только кроссовки, но и жизнь, если ты не умеешь стоять за себя. Я вылетел с первой сессии и ушёл в котельную. Котельная — она честнее института. Там знаешь: вот топка, вот уголь, вот пар. Сделал работу — получил копейки. Я качал битсепс, бренчал на гитаре и в своей старой котельной ковал ножи — из автомобильных рессор и обоймы подшипников. Хорошие ножи, с наборной ручкой и узором. Потом дарил их своим друзьям... Продолжение в Сетке: https://set.ki/post/LaUwSBV