3 августа 2026

…И сегодня утром сообщение не пришло.

Вместо него — пустота густая как лиловый снег астр за бабушкиным окном который теперь так и будет валиться в никуда.

Мы так боролись. Мы так за тебя молились. Мы так тебя любили… любим? Господи, в каком теперь времени говорить? Ты же былавот только что, сидела в кресле, папиросная цапля, смотрела в август, и дед подавал тебе руку. А теперь грамматика сошла с ума, и все глаголы раскололись надвое прошедшее — для тебя, настоящее — для нашей любви, которая никуда не делась.

Бабичка ушла. Моя бабичка. Упорхнула именно так по-птичьи, потому что уходят только тяжелые, неповоротливые, накопившие слишком много земного. А она была из другого вещества.

Помню как однажды мы говорили о том, что будет после этой жизни. Я спросила её по-детски а что ты спросишь у Бога, когда окажешься перед Ним? Она задумаласьт лишь на секунду и ответила: «Где мои родители». Не о себе, не о том, правильно ли прожила. Только о тех, кого не видела с той жизни которая научила её всё отдавать и ничего не просить. И вот теперь она отправилась задавать этот вопрос.

Цапля с японскоой гравюры просто расправила крылья папиросные невесомые и выскользнула в август в лиловые астры в тот самый покой, который так долго копила чтобы в решающий миг не споткнуться, не задержаться, не испугаться. Уверена, тчо она прикурила напоследок свой красный Marlboro, выдохнула серебряную струйку и растаяла вместе с дымом, как сцена из немого кино, которую никто уже не переснимет.

Дед остался. Остался — половиной пазла, той самой, у которой край рваный, неприкаянный, и шов теперь виден всем. Полвека а всё равно одна половина без другой сиротливо топорщится не зная куда себя деть. Он подавал ей руку, когда она спускалась по лестнице и вот лестница кончилась. Дальше она пошла сама, легкая, как никогда при жизни, а он стоит на последней ступеньке и всё ещё держит ладонь ковшиком для неё.

У нас такая большая семья, такая разная ,мы все как лоскуты разного бархата, сшитые в одно одеяло, — и всегда, сколько я себя помню, были вместе. А теперь в самой середине этого одеяла зияет огромная дыра, в душе дыра! которой у меня никогда не было. Бабушка была стежком тем самым, незаметным, прочным, что держал все края. Без неё мы просто ворох разрозненных лоскутов, и каждый теперь пытается вспомнить, как дышать без этого стежка.

И вот я смотрю на себя в зеркалопонимаю стежок никуда не делся. Бабичка просто передала его маме, да мам теперь тебе держать края, обзванивать всех, собирать наши лоскуты заново. А мне Бабичка оставила другое умение светить, даже когда перышки истончились до папиросной бумаги. Раньше этот свет выходил через танец или строчку — когда мне плохо, я всегда танцую или пишу, это мой способ дышать, мой способ светить в ответ. Но сегодня не могу. Сегодня просто жизнь без моей Бабички, первый день в моей жизни без нее, и танец не идёт, и слова рассыпаются августовскими астрами в пустоту.

Вот что я думала, когда ехала в метро осознавая сегодня что любовь она бесконечная, она в продолжении детей, внуков, правнуков. Для неё нет прошедшего времени есть только длящееся настоящее, в котором ты всё ещё живёшь, Бабичка только теперь не в кресле у окна, а в самом моём дыхании в точке между вдохом и выдохоммгде прячется вечность.

Моя 🤍 Люблю 🤍