Договариваемся о терминах, или почему невозможно не любить ДФУ

Дэвид Фостер Уоллес (1962-2008) — писатель, который, кажется, взял на себя невыполнимую задачу: описать внутреннюю жизнь современного человека с той же тщательностью, с какой энтомолог препарирует бабочку, и при этом не убив предмет собственной любви. Автор «Бесконечной шутки», романа, который сначала пугает объёмом, потом — количеством сносок, и тем, что после него обычная жизнь начинает выглядеть как-то иначе: словно кто-то снял с глаз плёнку, и ты впервые увидел, что банальное — не синоним простого, а скука — не отсутствие смысла, а его самая концентрированная форма.

И, кстати, его знаменитая «Новая искренность» — это не поза, а практика. Практика, которая позволяет сказать: «Я не знаю, как правильно, но я попробую сказать об этом так, чтобы ты почувствовал то же, что и я, и, может быть, нам обоим станет чуть менее одиноко». Это то, чего так не хватает большинству современных текстов, включая, возможно, и некоторые мои собственные.

Уоллес умел смотреть на очередь в банке, рекламу чипсов, правила игры в теннис или инструкцию по заполнению налоговой декларации с той же интенсивностью, с какой богословы смотрят на «Неопалимую Купину», и находить там не просто драму, а целую систему сообщающихся сосудов, по которым перетекают одиночество, желание, страх и надежда.

Ещё в нём подкупает это фирменное двуголосие: с одной стороны — бесконечные, почти гротескные самокопания, сноски, которые разрастаются до размеров отдельной новеллы, и синтаксис, способный задержать дыхание на полстраницы; с другой — абсолютная, почти детская серьёзность по отношению к своим персонажам, даже к самым нелепым из них. Он не издевается над ними, а как бы садится рядом и говорит: «Ну да, вот так мы и живём, глупо, больно, но попробуй всё-таки заметить, что это тоже форма любви». И ты замечаешь. И это замечание не проходит бесследно — оно остаётся в тебе, как заноза, которая, вместо того чтобы гноиться, включает люминесценцию.

И, наконец, он умел превращать абстрактное в настолько осязаемое, что после его текстов уже невозможно, например, спокойно смотреть на бетон или слышать «бывает» без того, чтобы не провалиться на секунду в метафизику. Это редкий дар: делать из обыденного материала такие словесные конструкции, которые не просто сообщают мысль, а встраиваются в твоё восприятие, как дополнительный орган чувств. И после этого мир становится немного больше, немного страшнее и намного честнее.

А это, согласитесь, стоит любой потраченной на чтение недели.