Да пошел ты на Приёмная была узкая, и в ней стоял диван, на котором никто, кажется, никогда не сидел. Секретарь – женщина лет пятидесяти, с непроницаемым лицом человека, повидавшего всех, кто сюда приходил, – сказала, что Кирилл Матвеевич сейчас освободится. Освобождался он девятнадцать минут.
Аркадий Львович успел изучить стену. На стене висел диплом за вклад в развитие отрасли, календарь с сентябрём и фотография, где Кирилл Матвеевич стоит на фоне какого-то ангара с двумя незнакомыми людьми, и все трое улыбаются одинаково неубедительно.
Наконец позвали. Кабинет был большой и холодный. Кирилл Матвеевич сидел за столом, заваленным бумагами так плотно, что было ясно: бумаги эти не читаются, а живут здесь. Руки он не подал. Не из грубости. Просто рука была занята телефоном. — Ну, — сказал он, дочитав что-то и отложив телефон экраном вниз. — Что вы там придумаете? Аркадий Львович открыл папку.
Он сказал, что акт видел. Что сумма – сто с лишним, и это, конечно, много, но само по себе ещё ничего не решает. Что главная беда не в акте, а в протоколах допросов, потому что кладовщик говорил долго и подробно, а подробность в таких делах – вещь опасная. Что нужно срочно найти бухгалтера, которая уволилась весной, пока она ещё помнит, как всё было, и пока ей не позвонили раньше. Что на возражения остаётся одиннадцать дней. Что одиннадцать – это много, если начинать сегодня, и мало, если начинать в понедельник.
Кирилл Матвеевич слушал. Вернее, сидел напротив и смотрел куда-то поверх плеча Аркадия Львовича, где на подоконнике сохло растение. На пятой минуте он перебил. Он сказал коротко и совершенно спокойно, куда Аркадию Львовичу следует пойти. Сказал так, как говорят «выключите свет» или «прикройте окно», – без раздражения, буднично, будто это одна из рабочих задач сегодняшнего дня, и вот она решена.
Аркадий Львович помолчал. Потом собрал листы, выровнял их о край стола и застегнул папку. — Всего доброго, — сказал он.
Кирилл Матвеевич уже перевернул телефон экраном вверх. В приёмной секретарь подняла голову и спросила, всё ли в порядке. Аркадий Львович сказал, что всё, и попросил не беспокоиться. На лестнице пахло сыростью. Внизу охранник попросил вернуть пропуск и спросил, надолго ли он ещё в здании. — Нет, — сказал Аркадий Львович. — Уже нет. На улице было ветрено и светло.
Он прошёл два квартала, увидел вывеску и зашёл. Внутри было пусто, пахло супом, у стойки молодой человек протирал бокалы с тем усердием, с каким протирают, когда делать больше нечего. — Красного, — сказал Аркадий Львович. — Бокал. — Обедать будете? — Нет. Я отмечаю.
Молодой человек посмотрел с некоторым уважением и налил.
Аркадий Львович сел у окна и стал считать, когда его посылали в последний раз. Выходило, что лет девять назад. Тогда он был моложе, беднее и, кажется, живее. С тех пор с ним разговаривали вежливо. Так вежливо, что он не всегда понимал, чем кончился разговор.
Он покрутил бокал. И только тут сообразил, что о деньгах не сказал ни слова. Ни про гонорар, ни про аванс, ни про то, что берёт он, в общем-то, недорого. Значит, дело было не в цене. Значит, что-то другое.
Вино оказалось тёплым. Он выпил половину и стал смотреть в окно, где женщина в жёлтом плаще никак не могла раскрыть зонт, а дождя всё равно не было.
