Люди издалека похожие на мух

Хорхе Луис Борхес, аргентинский писатель, любил ставить под сомнение привычные способы понимать мир. В эссе «Аналитический язык Джона Уилкинса» он рассуждал о попытке создать универсальный язык, в котором каждой вещи было бы отведено точное место, и привел классификацию животных из вымышленной китайской энциклопедии. Этот список позволял увидеть, насколько странным может выглядеть порядок, если посмотреть на него за пределами привычной системы координат.

Животные там делились, в числе прочего, на:

• принадлежащих императору; • набальзамированных; • бродячих собак; • сказочных; • нарисованных тонкой кистью; • только что разбивших кувшин; • издалека похожих на мух; • включенных в эту классификацию.

Почти каждый пункт по отдельности вполне понятен, но вместе они вызывают растерянность: принадлежность, внешний вид, случайный поступок и положение наблюдателя оказываются равноправными основаниями для разделения мира. Особенно хороши животные, издалека похожие на мух, ведь об их размере мы можем только догадываться, зато кое-что уже знаем о дистанции, с которой на них смотрят.

С людьми наши внутренние классификации порой устроены похожим образом: • люди старше 45, • люди с татуировками, • женщины, которые нравятся мужу, • кандидаты со странной фотографией в резюме • те, кто напоминает неприятного знакомого.

В одном ряду оказываются свойства человека, наши переживания и обстоятельства знакомства, хотя выводы из этого ряда мы делаем вполне уверенные.

Я часто слышу «я чувствую людей» или «я читаю людей», и мне каждый раз интересно, что именно стоит за этой уверенностью. В ней может быть опыт, внимание к деталям, способность замечать противоречия, но там же могут лежать давние обиды, усвоенные представления о приличиях и симпатия ко всему знакомому. Изнутри бывает трудно различить, где удалось что-то понять о другом, а где просто возникло узнаваемое чувство.

Возможно, особенно убедительным первое впечатление становится именно потому, что мы не видим, как пришли к нему. Человек еще почти ничего о себе не рассказал, а ощущение уже сложилось, и эта быстрота воспринимается как признак проницательности. Потом появляется соблазн замечать прежде всего то, что подтверждает первоначальную догадку, и постепенно она обрастает доказательствами, которые мы сами для нее отобрали.

При этом отказаться от любых обобщений невозможно: они помогают ориентироваться в мире, сравнивать, учиться на опыте. Вопрос скорее в том, остается ли у человека возможность оказаться другим, когда место в нашей системе ему уже назначено. Что должно произойти, чтобы мы пересмотрели свое впечатление, и готовы ли мы вообще заметить это событие?

У Борхеса меня привлекает именно возможность усомниться в естественности собственного порядка. То, что кажется очевидным устройством мира, может многое рассказывать о привычках того, кто его описывает.

Поэтому в словах «я читаю людей» мне всегда не хватает вопроса об авторстве: сколько в этом прочтении было самого человека, а сколько мы дописали, чтобы он стал нам понятен?