В 2012 году шел второй год моей работы инженером по буровым растворам после окончания Университета. И вот меня отправили в одиночную командировку в Западную Сибирь. По сути, необходимо было работать вдвоем посменно, но людей в моей организации не хватало. Поэтому тех, кто уже набрался какого-то опыта, отправляли по одному. В течение месяца мой график сна и отдыха представлял собой несколько заходов в абсолютно случайное время по 1–2 часа. В общем, я набирал не более 3–4 часов сна за сутки. При этом работа сама по себе была достаточно стрессовой. Бурение велось быстро, и приходилось самому быть и химиком, и грузчиком, готовить документы на оплату, взаимодействовать с другими подрядными организациями, которые нередко винили именно показатели бурового раствора в возникающих на буровой проблемах. Где-то на третьей неделе такого режима я ночью поднимался на роторную площадку — абсолютно разбитый и уставший. На улице был январь: темно, холодно, вьюга. Я поскользнулся на ступеньках и начал лететь вниз по лестнице, кое-как схватившись за перила. При этом сильно вывихнул ногу. К утру она посинела и опухла, и я был вынужден попросить вывезти меня в больницу. И здесь произошло то, что тогда для меня было совершенно обычной частью производственной жизни. Буровой мастер попросил меня не показывать этот случай как производственную травму, а сказать, что я получил вывих дома. Что я и сделал. Тогда я не понимал, как устроена вся эта система. Воспринимал просьбу руководителя скорее как бытовой вопрос: случилась травма, главное — вернуться к работе и закончить командировку. Организация предложила меня заменить. Но я, как мне тогда казалось, поступил «как герой» — решил остаться. Мне отправили неопытного напарника, который выполнял основную работу по моим указаниям до конца моей командировки. Так я сам столкнулся с системой сокрытия производственного травматизма. И спустя годы, уже занимаясь вопросами безопасности как специалист и консультант, я понял, что проблема была намного серьезнее, чем просто неправильная запись о характере травмы. Что происходит, когда производственную травму называют бытовой? Предприятие меняет не только запись в документах. Оно меняет причинно-следственную связь. Вместо: усталость → нарушение концентрации → опасная ситуация → травма в документах появляется: травма дома → к работе отношения не имеет. И вместе с этим предприятие теряет самое ценное — информацию о реальном риске. Международный опыт показывает, что недорегистрация производственных травм — далеко не уникальная проблема. Международная организация труда отмечает, что официальные данные даже в странах с развитыми системами учета не отражают всех случаев. При этом именно качественные данные необходимы для выявления опасностей и определения приоритетов профилактики. В Великобритании Health and Safety Executive оценивает регистрацию подпадающих под RIDDOR несмертельных производственных травм работодателями примерно в половину от фактического уровня. Исследования в США также показывают значительный масштаб недосообщения о производственных травмах. Среди причин — страх негативных последствий для работы, недоверие к системе, сложность процедуры и восприятие травмы как «нормальной части работы». То есть моя история 2012 года — это не просто история про одного молодого инженера. Это пример механизма, который возникает там, где красивая статистика становится важнее достоверной информации о рисках.