А что, если сломан не только рынок найма?— я думал именно об этом. Всю ночь я катал металлические паллеты со свежей выпечкой. В каждом паллете — более опытные коллеги называли его «шпилька» — умещалось до 625 кондитерских изделий одного типа: круассаны, венские булки, сдобные булки, булки с джемом…

Я таскал подносы со свежей выпечкой и думал о социологии малых групп, о глобальных трендах в мировой экономике. Нас было четверо. Четверо людей, собравшихся в жарком помещении, заставленном шпильками со свежей выпечкой, какими-то картонными коробками, и самым главным — двумя упаковочными станками. Упаковать выпечку — такую малость просил от нас наниматель.

Воздух был очень густой, тяжёлый: ароматы свежей выпечки смешивались с запахом пота в удушающий, тошнотворный запах. Я задыхался от этой вони, ронял на грязный пол круассаны, вытирал их о свой измазанный джемом и сахарной пудрой фартук, и клал назад на конвейерную ленту. «Упаковать! Упаковать как можно больше любой ценой!» свербило в моей голове.

И вот мы четверо под беспрестанный низкий гул упаковочного станка нарушали санитарные нормы. Нарушали с благой целью — чтобы честно заработать свою копеечку.

Я делал все это, и думал: а что на счёт того, чтобы что-то давать обществу, что-то создавать для него? Как же те люди, которые потом это будут есть? И одиноки ли мы с моими коллегами в том, что то, что мы делаем, мы делаем плохо?

Но ведь мы с ними не из космоса свалились. Каждый из нас представляет какой-то более широкий класс людей. Это молчаливое согласие с безобразием создали не мы. Его создали мы все. Про каждого из нас справедливо сказать так:

Эти люди сами выстроили уродливое общество. В стране депопуляция; часть здоровых и крепких мужчин отправлена на фронт и уже не вернётся. И вот на фоне всего это мы все конкурируем за хорошие места; процессы найма сломаны; а люди в своей наивности полагают, что это норма. И при этом они хотят, чтобы кто-то пришёл и что-то им дал, — чтобы обществу потребления и дальше было так же хорошо как “до всего этого”. Ведь круто, когда можно и дальше не брать на себя ответственность за свою жизнь.

А чего мы хотим друг от друга? В сущности, никаких экзистенциальных подвигов: вкусный и полезный хлеб, качественную медицину и образование. А дальше общественное согласие ломается: одним подавай дешёвую и качественную рабочую силу, а другим высокооплачиваемую работу.

Каждый тянет одеяло в свою сторону — но ведь это же капитализм? Нет. Это инфантилизм. Потребитель родился и уже с пелёнок считает что ему кто-то что-то должен. Жизнь это свобода, но не только свобода самопожертвования и служения людям в духе Христа. Это ещё свобода каждого такого потенциального «Иисуса» послать это общество на хрен, чтобы оно распалось и сгнило как нежизнеспособное.

«Спасители рода людского» это не только те, кто берут на себя грехи мира или жертвуют собой, — это проще простого: умереть один раз не то же самое, что бороться с искушениями и раз за разом честно выполнять свою работу вопреки ценностям общества. Не брать взятки, соблюдать технологию производства, не лениться, не срываться на подчинённых — вот наши заповеди. Сколько из них вы сами не нарушили хотя бы в течение дня?

Справедливость требует, чтобы учёные перестали делать открытия, врачи — перестать лечить, пекари — выпекать хлеб, а HR нанимать персонал. Иронично, что именно так и происходит — этот кризис качества носит системный характер. Мы строили общество потребления, а построили не то, на что рассчитывали.

Что именно, я уже сказал ранее: это общество тотального саботажа.