В любом рабочем блокноте есть страницы, которые не для чужих глаз. У купца Афанасия Никитина таких страниц набралось на целую книгу: посреди русской фразы он ни с того ни с сего уходит в персидский, потом в тюркский, потом в арабский. И записывает всё это кириллицей, на слух. Эти записи мы знаем под именем «Хождение за три моря», и это не повесть, а путевой дневник. Себя автор не героизирует. Занимательности не ищет вовсе, записи сухие, почти учётные. Но именно язык этих записей пятый век не даёт покоя ни исследователям, ни любителям сенсаций. Одна деталь из трёх сохранившихся списков объясняет половину путаницы с переводом. Доберёмся и до неё, но сначала про сам документ. Для российской истории ценность у него скромная. Никитин ведь пишет не о Руси. Зато индийцы считают «Хождение» важным источником: в нём описан быт городов Индостана, который местные источники обычно пропускают. На Русь того же времени нам во многом тоже приходится смотреть чужими глазами, глазами Сигизмунда фон Герберштейна. Гордятся им при этом законно: в далёкой Индии про Русь узнали раньше, чем в Португалии, Голландии и Англии. Читают его, правда, скромно. А дальше идёт то, из-за чего на этих записях регулярно строят открытия. По «Хождению» берутся судить, на каком языке говорила вся Русь конца пятнадцатого века. Так не выйдет: язык здесь уникальный, больше так не писал и не говорил никто, а документов для сравнения сохранились десятки тысяч. Это ведь не одиннадцатый век, где каждый уцелевший лист — редкость. Вы бы на одной рукописи взялись судить о языке целой страны? Сейчас кто-то скажет, что купец просто щеголял чужими словами: вернулся из странствий и красуется. Возражение понятное, мы его сами себе проговаривали. Но фарси и татарский Никитин знал хорошо, в Персии бывал и раньше, и никакой экзотики в этих языках для него не было. А смысла в этой чехарде всё равно не видно. Славянская лексика в тексте основная, но поверх неё рассыпаны арабские, персидские и тюркские слова, причём без всякой видимой системы. Современники их не знали. Потомки разбирают не все. Читать такой текст тяжело. Разве что купец именно этого и добивался. Логика у него выходила простая. Почти детская. В чужих странах кириллицу не разберёт никто, а свои разберут всё. Значит, и прятать надо не от чужих. Самое личное, непристойное или крамольное записано целиком на иностранных языках, а чаще сразу на всех. Прятал он от своих. Есть и вторая рабочая версия: «Хождение» служило заодно словарём-разговорником. Значение чужого слова часто понятно из соседней фразы, так что по такому тексту слова можно выучить, а можно и просто не забыть самому. А что бы вы прятали в своих рабочих записях от коллег? С судьбой рукописи Никитин, похоже, и сам не определился: одни места явно рассчитаны на стороннего читателя, другие явно нет. Вернувшись домой, он собирался её отредактировать. Вот и обещанная деталь. «Хождение» дошло до нас в трёх независимых списках, и переписчики в незнакомых словах делали ошибки. Письмо на слух фонетику передаёт не полностью, а звук чужой речи кириллица держит туго, да и слышаться купцу могло что угодно в местных говорах. Три списка, три переписчика и три мнения о том, какое слово здесь стояло. Есть у этой истории и сторона, понятная всякому, кто считает стоимость доставки: у привозного товара половину стоимости съедает дорога, а не сам товар. Никитин шёл за товаром, а в блокноте у него осталась дорога. Мы и сами сперва искали в этих записях язык Руси, а нашли язык одного человека. Рабочий блокнот честен ровно до той строки, которую могут прочесть чужие. Так что же у него было в руках: шифр от своих или черновик разговорника? Выберите одно и скажите почему, одной строкой. Если у кого-то найдётся третья версия, разберём её отдельно и честно скажем, чем она лучше наших двух. А зачем он так писал, Никитин с собой и унёс. Отредактированной версии мы так и не увидели.