Разберутся взрослые
А взрослые кончились.
А были ли вообще?
Мне 24, и с каждым днём я всё больше понимал: взрослых нету. Я перерастал своих наставников, замечал в них неидеальность — и в моей максималистичной голове они переставали быть авторитарными для меня. Сейчас я больше не вижу взрослых. Когда я сам впервые прикоснулся к позиции родителя ребёнка, а до этого — педагога для детей, я внутри себя это подтвердил.
Все мы играем в какие-то игры и кем-то притворяемся. Абсолютно все. Даже те самые нишевые «супер не такие как все» чуваки, которые любят перфомансы и необычное искусство, — они приняли правила чужой игры и теперь себя этими же правилами ограничили. Ограничили диапазон информации, которую могут принять. Я шнырял по разным социальным группам, пытался быть к ним причастным. Сейчас я вижу, как эти разные соцгруппы реагируют на творческие продукты — мои, чужие. Я как будто бы выучил всех людей. Архетипы закончились, нового больше не создаётся.
И знаете, это же ловушка получается. Циничная ловушка. Когда ты всё-таки решаешься углубиться — а углубляясь, ты также видишь паттерны. А если ещё глубже? Там тоже паттерны. И сам акт моего поиска предела — тоже паттерн. Я ведь могу так фрактально идти всё глубже и глубже. Но мозгу свойственно искать везде алгоритмы.
И вот тут я понял: может быть, глубина — это не свойство объекта, а качество внимания? Может, это и есть выход из той самой ловушки?
Я стремился к какому-то высокому искусству, пытался повышать свою планку. Планку своего восприятия. Почти стал тем самым снобом, критикующим всё подряд, ищущим то самое искусство и людей, понимающих его. Но как я и описал — я просто ограничил себя. А потом я как будто снизил планку. Но планки просто не стало. Я начал работать с любителями и увидел то, чего не было в профессионалах, — тот самый лист на лобовом стекле. Я увидел искусство в самом простом. Я признал, что творческий акт не спрашивает разрешение у вкуса. Все те слова и негатив к моим песням и моему творчеству стали пылью, которую я просто сдул со своего сердца.
И теперь моё восприятие — не про «выше/ниже». Оно про живое или мёртвое. Я чувствую, где есть трепет, а где его нету. Как в пьесе Коляды «Дурака Кусок», где герои спорят о живом и мёртвом. Трепет нельзя подделать. Он не спрашивает, высокое это или низкое, профессиональное или любительское, «Уральские пельмени» это или Достоевский. Он либо есть, либо нет. И если есть — значит, между тобой и этим что-то живое проскочило.
Может быть, взрослый — это не тот, кто нашёл глубину. А тот, кто перестал требовать, чтобы у всего она была, и научился видеть её там, где она есть. В том числе в голубе, который просто разгуливает по тротуару и ищет, чего бы ему скушать.
