Сейчас, когда я предлагаю ученику сыграть партию, он может совершенно спокойно ответить: — О, играем? Всё супер. И мы начинаем играть.

А два с половиной года назад сама игра в шахматы вызывала у него очень сильную реакцию.

Мы занимались раз в неделю, и за эти два с половиной года было всякое: турниры, слёзы, победы. Бывали занятия, на которых мы почти не играли в шахматы. Я могла все 45 минут разговаривать с ребёнком о том, что произошло, что он сейчас чувствует и что будем делать дальше. Бывали случаи, когда мы вообще откладывали шахматы и возвращались к ним позже.

Особенно хорошо я помню его первый турнир. После него я поняла, что именно с этой частью шахматной жизни мы тогда не справились. Но если бы этого турнира не было, я бы не увидела, что именно даётся ему особенно тяжело.

Потом был второй турнир. Он прошёл гораздо спокойнее: ребёнок сыграл все партии, были победы. Но это ещё не означало, что дальше всё стало легко. Мы продолжали заниматься: после одних партий возвращались к доске и разбирали игру, после других я больше разговаривала с ним. Слёзы тоже оставались частью наших занятий.

Потом я стала замечать, что реакция на игру меняется. Сегодня, спустя два с половиной года, он спокойно садится играть со мной. А мама рассказывает, что теперь он играет и дома. Причём может сам предложить партию.

И я уже с трудом вспоминаю те занятия, когда сама игра давалась ему настолько тяжело.

За два с половиной года происходило многое. Я не могу сказать, что изменения произошли из-за какого-то одного приёма или конкретного занятия. Я могу говорить только о том, что сама наблюдала за эти два с половиной года.

Раньше сама игра могла вызвать сильную реакцию: мы не могли к ней приступить или остановиться посреди партии. Теперь я предлагаю:

— Сыграем? И слышу: — О, играем? Всё супер :)

Для меня главный результат здесь очень простой: ребёнок, которому раньше было тяжело даже играть, теперь сам хочет садиться за шахматную доску.